Иисус снова посмотрел на свою рваную перчатку. Он вылез из плоской могилы и шагнул четыре шага к темневшей поодаль куче. Это была куча трупов. Они так переплелись и перепутались, словно смерть застигла их во время бешеной пляски. Иисус тихонько, осторожно положил свою кирку рядом с кучей мертвых тел. Он мог бы и швырнуть ее, кирке бы это не повредило. Но он положил ее тихонько и осторожно, словно боясь кому-нибудь помешать, разбудить кого-нибудь. Сохрани боже, разбудить. Не из одного уважения, из страха тоже. Из страха, сохрани боже, разбудить. Затем он пошел, не обращая внимания на двоих других, мимо них пошел по скрипучему снегу в деревню.
Отвратительно скрипит снег, точь-в-точь как… ну точь-в-точь. Он высоко поднимал ноги и переступал, как птица, лишь бы не было этого скрипа.
Сзади заорал унтер-офицер:
— Иисус! Немедленно вернуться! Я вам приказываю! Немедленно продолжать работу!
Унтер-офицер орал, но Иисус не оглянулся. Он, как птица, переступал по снегу, как птица, лишь бы не было этого скрипа. Унтер-офицер орал, но Иисус не оглянулся. Только руки его дернулись, словно он говорил: тише, да тише вы! Сохрани боже кого-нибудь разбудить! Больше я не хочу. Нет. Нет. Всегда я. Один я. Он становился все меньше, меньше, покуда не исчез за сугробом.
— Я должен доложить о нем. — Унтер-офицер выпустил в ледяной воздух влажный ватный ком тумана. — Должен доложить — и точка. Это же отказ в повиновении. Мы, конечно, знаем, что у него не все дома, но доложить я обязан.
— Ну и что они с ним сделают? — осклабился другой.
— Да ничего. Ровным счетом ничего. — Унтер-офицер вписал какое-то имя в свою записную книжку. — Ничего. Старик велит ему явиться. Старик всегда забавляется Иисусом. Он наорет на него, да так, что тот два дня ничего есть не будет и слова не выговорит, а потом отпустит. Наш Иисус некоторое время опять будет нормальным. Но доложить о нем я все равно обязан. Хотя бы уж потому, что старик им забавляется. А могилы все равно надо рыть. И кому-нибудь надо их проверять — годятся ли. Тут ничего не поделаешь.
— А почему, собственно, его зовут Иисусом? — осклабился другой.
— Да безо всякой причины. Старик его так прозвал за кроткий вид. Старик считает, что у него необыкновенно кроткий вид. Вот его и прозвали Иисусом. Да, — сказал еще унтер-офицер, — нельзя мне о нем не доложить, могилы-то нужны.
Мужчины шли по улице ночью. Тихонько напевали. За ними в ночи расплывалось красное пятно. Это было уродливое красное пятно. Пятно было деревней. А деревня горела. Мужчины ее подожгли. Они были солдаты. И была война. И снег кричал под их коваными сапогами. Безобразно кричал. Люди стояли вокруг своих домов. А дома горели. Люди держали в руках чугуны, и детей, и одеяла. Кошки орали в кровавом снегу. А снег был красен от огня. И молчал. Потому что люди стояли вокруг охавших, трескавшихся домов. Вот снег и не мог кричать. У некоторых в руках были деревянные картинки. Маленькие, в золоте, в серебре и в лазури. На них можно было разглядеть человека с овальным лицом и рыжеватой бородой. Люди безумным взглядом вперялись в глаза очень красивого человека на картинке. Но дома, дома горели, горели и горели.
Рядом с этой деревней была другая. Там они всю ночь стояли у окон. И временами снег, лунно-светлый снег вдруг розовел вдали. И люди переглядывались. Скот бился о стены хлевов. И люди молча кивали впотьмах.
Бритоголовые мужчины стояли у стола. Два часа назад один из них провел красным карандашом черту. На карте. На этой карте была точка. Точка была деревней. Потом он позволил по телефону. И солдаты посадили пятно на ночную темь: пятно было огнем пылающей деревни. С продрогшими орущими кошками на порозовевшем снегу. А у бритоголовых мужчин опять тихонько играла музыка. Девушка пела что-то. В ее песню по временам врывался грохот. Вдали.
Мужчины шли вечером по улице. Они напевали. И вдыхали запах груш. Не было войны. Мужчины не были солдатами. Но потом на небе появилось кроваво-красное пятно. И мужчины больше не напевали. А один сказал:
— Гляди-ка, солнце.
И опять они шли. Но уже не напевали. Потому что под цветущими грушами кричал розоватый снег. И они так никогда и не забыли розоватого снега.
В деревне, от нее осталась только половина, дети играли обугленными головешками. И вдруг, вдруг им попался кусочек белого дерева. Это была кость. И дети стали стучать костью о стенку хлева. И звук был, словно кто-то бил в барабан. Тук, делала кость, тук, тук и тук. Словно кто-то бил в барабан. И дети радовались. Светло было и хорошо. А кость, кость была кошачья.