Оба парня, получившие приказ сшибить как можно больше голов, не спали ночь. Потому что головы подняли негромкий грохот.
Тогда один сказал:
— Наше дело дрянь.
— Да, — ответил другой, — наше дело дрянь.
— Ну, хватит, — сказал один, — продолжаем.
Они оба встали, взялись за пулемет.
И, завидев человека, они стреляли в него. И всегда это был человек, которого они совсем не знали. И который им ничего не сделал. Но они стреляли в него. Для этого кто-то изобрел пулемет. И получил награду.
А кто-то — кто-то отдал приказ.
Снег виснул на сучьях. Автоматчик пел. Он стоял в русском лесу, его пост был выдвинут далеко вперед. Он пел рождественские песни, а было уже начало февраля. Но пел он оттого, что снег лежал вышиною в метр. Снег меж черных стволов. Снег на черно-зеленых ветках. Застрявший в сучьях, осыпавший кусты, ватными хлопьями прилипший к черным стволам. Много, очень много снегу. И автоматчик пел рождественские песни, хотя был уже февраль.
Изредка надо стрелять. Иначе эта штука замерзнет. Целиться прямо в темноту. Чтобы автомат не замерз. Можно в кусты стрелять. Вон в те, по крайней мере, знаешь, что там никого нет. Это успокаивает. Спокойно можно выпустить очередь раз в четверть часа. Это успокаивает. Иначе автомат замерзнет. Да и не так тихо, если стреляешь. Это ему сказал тот, которого он сменил. И еще добавил: «Подшлемник с ушей сдвинь. Приказ по полку. На посту не положено закрывать уши подшлемником. Ничего не услышишь. Приказ. Но здесь все равно ничего не слышишь. Тишина кругом. Ни звука. Месяцами ни звука. Вот и все. Значит, нет-нет да стреляй. Это успокаивает». Вот что тот сказал ему. И он остался один. Он снял подшлемник, и холод злыми пальцами ущипнул его за уши. Он стоял один. Снег виснул на сучьях. Лепился к сине-черным стволам. Громоздился на кустах. Здесь вздыбился, там просел, много его нанесло. Снег, снег.
И снег, в котором он стоял, делал опасность совсем неслышной. Очень далекой. А она, возможно, была уже за плечами. Снег ее замалчивал. Снег, в котором он стоял, один стоял в ночи, в первый раз стоял один, делал опасность неслышной. Далекой делал ее. Замалчивал ее, все заволакивал такой тишиной, что собственная кровь громко стучала, рокотала в ушах, очень громко. Так все замалчивал снег.
Послышался вздох. Слева. Впереди. Потом справа. Опять слева. И сразу же за спиной. Автоматчик затаил дыханье. Вот опять. Вздыхает. Рокот у него в ушах стал грохотом. Снова вздох. Он теребит воротник шинели. Пальцы коченеют, дрогнут. Теребят воротник, чтобы уши не закрывал. Вот. Опять вздыхает. Холодный пот выступил у него под шлемом, замерз на лбу. На лбу замерз. Было сорок два градуса мороза. Под шлемом выступал пот и замерзал. Слышится вздох. Сзади. И справа. Далеко впереди. Здесь опять. Там. Там тоже.
Автоматчик стоял в русском лесу. Снег виснул на сучьях. И кровь громко стучала в ушах. И пот замерзал на лбу. Пот выступал под шлемом. Потому что слышались вздохи. Что-то вздыхало. Или кто-то. Снег замалчивал — кто. Оттого и пот замерзал на лбу. И в ушах бился страх. Ведь вздыхало что-то. Тогда он запел. Пел громко, чтобы не слышать страха. И вздохов не слышать. Чтобы пот больше не замерзал. Он пел. И больше не слышал страха. Пел рождественские песни. И не слышал вздохов. Громко пел рождественские песни в русском лесу. Потому что снег виснул на черно-синих сучьях в русском лесу. Снег, снег.
Но вот обломилась ветка. И автоматчик смолк. И оглянулся. И вытащил револьвер. Фельдфебель большими шагами бежал к нему по снегу.
«Теперь меня расстреляют, — думал автоматчик. — Я пел на посту. И теперь меня расстреляют. Вот бежит фельдфебель. Да как еще бежит. Я пел на посту, теперь они придут и расстреляют меня».
И он крепче сжал револьвер в руке.
Фельдфебель добежал. И остановился возле него. И огляделся. И прижался к нему. Он тяжело дышал.
— Господи. Держи меня крепче, парень. Господи! Господи! — И он рассмеялся. Взмахнул руками. И все-таки рассмеялся: — Уже и рождественские песни слышишь. Рождественские песни в этом проклятом русском лесу. Рождественские песни. Да разве сейчас не февраль на дворе? Ведь уже февраль. И вот тебе, пожалуйста, рождественские песни. Все от этой страшной тишины. Рождественские песни! Бог ты мой, опять! Парень, держи меня покрепче. Тихо! Вот! Нет. Уже прошло. Не смейся, — сказал фельдфебель, опять громко задышал и вцепился в автоматчика. — Не смейся, понял? Ведь это же от тишины. Месяцами такая тишина. Ни звука! Ничего! Вот и слышатся рождественские песни. А уже давно февраль. Но это от снега. Много его здесь. Не смейся, парень… Это с ума сводит, говорю я тебе. Ты здесь только два дня. А мы здесь торчим уже месяцами. Ни звука. Ничего. Это с ума сводит. Всегда тишина. Ни звука. Месяцами. Вот и начинаешь слышать рождественские песни. Не смейся. Только когда я тебя увидел, они сгинули. Господи. Это с ума сводит. Вечная тишина. Вечная!