Серые лица исчезли. Лейтенант сел возле железной печки и стал обирать на себе вшей. Совсем как вчера. Вчера он тоже искал вшей, когда пришел приказ явиться кому-нибудь в батальон. Лучше всего, если придет лейтенант, то есть он сам. Надевая рубашку, он прислушался. Стреляли. Так еще никогда не стреляли. А когда связной, выходя, распахнул дверь, лейтенант увидел ночь. «Никогда еще ночь не была такой черной», — подумал он. А унтер-офицер Геллер, тот распевал песни и без конца рассказывал о своих бабах. А затем этот шутник Геллер сказал:
— Я бы на вашем месте не пошел в батальон, господин лейтенант. Я попросил бы сначала двойной паек. Ведь на ваших ребрах можно играть, как на ксилофоне. Просто сердце сжимается, глядя на вас.
Так сказал Геллер. А все остальные, верно, скалили в темноте зубы. Но кому-то надо было идти в батальон. И лейтенант сказал:
— Что ж, Геллер, тогда идите вы, охладите свой пыл.
И Геллер ответил:
— Есть!
Это было все. Больше ничего не полагалось говорить. Просто: есть! И Геллер вышел. А потом Геллер не вернулся.
Лейтенант стянул рубашку через голову. По звукам, доносившимся снаружи, он понял, что солдаты возвратились. Те, что ходили за Геллером.
— Никогда больше он не скажет мне: «Бледнолицый брат мой Отвислое Веко», — прошептал лейтенант. — Никогда больше он мне этого не скажет.
Под ноготь ему попалась вошь. Щелкнуло. Вошь была мертва. На лоб ему брызнула капелька крови.
Он неудобно лежал в плоской могиле. Как всегда, могила была коротковата, и ему приходилось подгибать колени. Спиной он чувствовал невыносимый холод. Чувствовал его, как малую смерть. Ему казалось, что небо очень далеко. Так неимоверно далеко, что уже и не скажешь, доброе оно или прекрасное. Отстояние его от земли ужасно. И вся его расточительная синева не делает меньше это отстояние. А земля кажется не по-земному холодной и непокорной в своем ледяном оцепенении, когда ты неудобно лежишь в слишком плоской могиле. Неужто всю жизнь так лежать? Ах, где там, еще и всю смерть! А ведь это много дольше.
Две головы появились на небе и над краем могилы.
— Ну как, Иисус, годится? — спросила одна голова, и изо рта у нее вырвался белый ком тумана, похожий на клок ваты.
Иисус выпустил из обеих ноздрей два тоненьких, тоже белых столбика тумана и ответил:
— Так точно. Годится.
Головы на небе исчезли. Стерлись, как кляксы. Бесследно. Только небо осталось со своим неимоверным отстоянием.
Иисус сел, теперь верхняя часть его туловища немного торчала над могилой. Издали это выглядело так, словно он по грудь зарыт в землю. Но он оперся левой рукой о край могилы и встал. Стоял в могиле и с грустью смотрел на свою левую руку. При вставанье заштопанная на среднем пальце перчатка опять разорвалась. Из дырки выглядывал красный замерзший кончик пальца. Иисус смотрел на свою перчатку и грустил все больше. Он стоял в слишком плоской могиле, дышал теплым туманом на голый мерзнущий палец и тихо говорил:
— Я отказываюсь.
— Ты что? — вытаращились на него те, что заглядывали в могилу.
— Я отказываюсь, — снова и так же тихо проговорил Иисус и сунул в рот голый застывший палец.
— Вы слыхали, унтер-офицер, Иисус отказывается.
Другой, унтер-офицер, отсчитывавший подрывные шашки, пробурчал:
— Как так? — Он выдохнул бледный туман прямо на Иисуса.
— Как, как так?
— Нет, — повторил Иисус, — не могу больше.
Он стоял в могиле, и глаза у него были закрыты. Солнце делало снег нестерпимо белым. Глаза у Иисуса были закрыты, и он говорил:
— Каждый день опробовать могилы. Каждый день семь или восемь могил. А вчера так даже одиннадцать. И каждый день людей запихивают в могилы не по росту. Потому что могилы слишком малы. А люди иной раз совсем окостеневшие, согнутые в три погибели. И скрип стоит отчаянный, когда их втискивают в тесные могилы. Земля-то твердая, ледяная и до того уж неудобная. А им всю смерть это терпеть. Не могу я больше, не могу слышать этот скрип. Словно стекло давят. Словно стекло.
— Заткнись, Иисус! И вылезай из ямы, живо! Нам надо еще пяток могил выкопать. — Туман яростно метнулся от губ унтер-офицера к Иисусу.
— Нет, — отвечал тот и выпустил два тонких штриха тумана из ноздрей. — Нет. — Он говорил очень тихо, и глаза у него были закрыты. — Могилы еще и слишком плоские. Весной кости везде повылезут из земли. Когда таять начнет. Везде будут кости торчать. Нет, не хочу больше. Нет, нет и нет. И всегда я. Всегда я должен влезать в могилу, опробовать. Один я. Мне это уж и во сне стало видеться. Мне мерзко, понимаете ли, мерзко, что всегда только я должен определять пригодность могил. Всегда я. Один я. А потом мне это еще снится. Мне мерзко вечно залезать в могилы. И всегда один я.