Сейчас он уже полиловел настолько, что дыма от трубки господина Лоренца не видно. Господин Лоренц стоит уже перед дверью. И сам он всего лишь набросок тушью, притом несколько стертый лиловостью вечера. Это потому, что на господине Лоренце сине-лиловая форма. Он работает по уборке улиц, а метельщики такие носят. Господину Лоренцу эта рабочая форма широка. Он прямо тонет в ней. Ее сытая чиновничья фиолетовость словно проглотила его. Сытая государственная фиолетовость. А латунные пуговицы разбросаны по ней, точно блестящие десятипфенниговые монеты в подворотне. Вот и весь господин Лоренц. Сверху же плывет светло-желтый круг сыра. Это голова господина Лоренца. Порой в ней появляется красноватая точка. Это трубка господина Лоренца. Но красная точка вспыхивает, только когда он затягивается. А так на фоне подворотни выступает только желтый сыр. Под ним, точно монеты в десять пфеннигов, плавают латунные пуговицы. Их шесть. По три в ряд. Таков господин Лоренц, метельщик, вечером, на фоне лиловой подворотни.
Рядом с ним находится еще кто-то — маленький седой сморчок. А на плечах мучнисто-белый круг. Это Елена. Она тяжело дышит. Елена — сестра господина Лоренца. Раз в три года она наведывается в город, чтобы узнать, жив ли еще ее брат. А он все еще работает по уборке улиц. И вот они стоят в лиловой подворотне. Он в униформе. Она тяжело дышит. Перед тем оба смотрели на небо: успеет ли Елена добраться домой до дождя. Как монеты, как россыпь монет, говорит господин Лоренц. Он имеет в виду звезды. Потом вдруг заявляет:
— Нет уж, не говори. Неправда, мостовая у нас неплохая. Не говори. Я мету ее вот уже тридцать семь лет. И она вовсе не плохая. Я знаю тут почти каждый камень. Они сидят крепко. Пусть их оставят в покое.
— Но ведь ты устаешь, я думаю.
— Привычка, Елена, просто привычка.
— Да не буквально, знаешь ли. А вроде как образно. В переносном смысле. Понимаешь?
— Ах, в переносном, говоришь? В переносном?
— Ну да, иносказательно, понимаешь?
— Ах, понимаю, что ты имеешь в виду. Теперь понимаю, значит, иносказательно, мостовая плоха иносказательно, ты это имеешь в виду? А?
— Да, вот видишь… У нас там в деревне ступаешь по земле. Поэтому всегда знаешь, где ты и что у тебя есть. А тут у вас под ногами гладко. И если долго идти, то устаешь. Тогда не замечаешь скользких мест. И вдруг, оказывается, лежишь. А на чем лежишь здесь, в городе? Герман, я спрашиваю тебя, на чем лежишь-то?
— Не скажи, Елена, нет, не скажи. Мостовая у нас всегда чистая. Я тридцать семь лет подметаю. Каждый камень мне известен. Когда я пройдусь с метлой по камням, они как вылизанные, голубушка моя. Как вылизанные.
— Я же знаю, Герман, но…
— Не зря меня держат тридцать семь лет на государственной службе. Мы все столько же служим. И не зря, Елена, можешь мне поверить. Когда я пройдусь с метлой, мостовая как вылизанная, вот что, голубушка, как вылизанная.
— Да я знаю, Герман. Я же говорю только в переносном смысле, иносказательно, понимаешь?
— В переносном — пусть. Но я работаю чисто, когда принимаюсь за дело. А если ты говоришь иносказательно, то, может быть, ты и права. Но ведь и у вас не все так уж чисто, Елена, не забудь. В деревне тоже всякое случается, голубушка.
— Ну знаю, Герман. Знаю. Но здесь, в городе…
— Конечно, здесь, в городе.
— Понятно, здесь, в городе…
Брат и сестра долго стоят в подворотне. Вечер становится еще более лиловым. Вечер постепенно переходит в ночь. По временам проплывают мимо влюбленные пары. Весь город стал лиловым. Только окна местами то желтые, то зеленые. Иногда и красные. Но все остальное лиловое. Влюбленные пары изредка роняют слово. А порой и ни одного. Лиловый цвет совсем потемнел. Он поглотил все.
Господин Лоренц хлопает себя по лбу.
— Комары, — заявляет он. — Как только перестаешь курить!
— Ну, я пойду, — говорит сестра, — а то будет поздно.
— Да, — соглашается господин Лоренц. — И не думай ты так много, слышишь? Он, наверное, вернется. Ведь как часто слышишь, что пропавший без вести вдруг возвращается. Война уже давным-давно кончилась, а все-таки возвращаются, и довольно часто.
— Ах, знаешь ли…
— Нет, нет, Елена, не сдавайся! Женщина из семьи Лоренцев не позволит себе сдаться. Хотя бы ради детей. В конце концов, им ты нужна. И ты не имеешь права падать духом. А он вдруг, неожиданно-негаданно и появится.
— Ах, Герман…