— А то как же! — сказал он, уже стоя на пороге. — Ваш учитель может закрыть лавочку, раз он даже этого не знает.
Юрген встал:
— А ты мне дашь одного? Может быть, беленького, а?
— Посмотрим, — крикнул человек уже на ходу. — Только ты подожди меня здесь. Сначала сходим к тебе домой. Надо ведь объяснить твоему отцу, как строить крольчатник. Вам это теперь нужно будет знать.
— Ладно, — крикнул Юрген, — я подожду. Мне же все равно надо сторожить, пока не стемнеет. Обязательно подожду. — И он крикнул: — А у нас дома еще есть доски! От ящиков! — крикнул он.
Но этого человек уже не слышал. Он бежал на своих кривых ногах навстречу солнцу, которое в вечернем сумраке казалось уже совсем красным. Юрген видел, как оно просвечивало между ногами человека, такие они были кривые. А корзина беспокойно качалась из стороны в сторону. В ней лежал корм для кроликов. Зеленый корм для кроликов, который от мусора и пыли стал сероватым.
В те времена у меня еще был отец. Когда становилось темно. Если даже его скрывали лиловые сумерки. Я все-таки слышал его. Когда он кашлял. Когда он шел по квартире и кашлял. И доносился запах его табака. Этого было достаточно. Тогда можно было выдержать лиловые вечера.
Потом уже появились девочки, с почти еще незаметной грудью. Но все-таки почему-то было хорошо, что они тут, рядом с тобой в лиловых сумерках. У лодочного причала. И вечером под балконом. У них были горячие руки. Этого тогда вполне хватало. И тогда можно было выдержать лиловую темноту.
А потом в русских домах, бывало, увидишь лицо старухи, когда остальные уже храпят, а тебе лиловый рев пушек не дает уснуть. Старое женское лицо, пергаментно-желтое, как платок на ее голове; и достаточно, если это лицо из дальнего угла комнаты смутно светило над храпящими, словно огонек масляной коптилки. Только металл стройных ружей поблескивал тогда, подобно коже пресмыкающихся: немой, голый, грозный. Они делали сумерки в русских домах недобрыми. Сталь придавала мягкой лиловости вечера что-то ледяное. Но такое вот пергаментное старушечье лицо, вздрагивающее от грохота пушек, мерещится потом человеку всю жизнь, во всех лиловых мраках. Забрызганное кровью. Ошеломленное убийственным огнем. Темное от ночных слез. Женское лицо. Сквозь занавески в пригородах оно кажется порой очень бледным. В городах тоже. По вечерам.
Эти вечера на улицах лиловы. В более узких уличках, во всяком случае. Там, где живут маленькие люди, и улицы узки. Люди с безмерными мечтами. Чиновники с чернильным пятном на указательном пальце, а также на рукаве. И подчас больные желтухой. Маляры, чья кожа пропиталась запахом масляной краски. Водопроводчики, которые кашляют еще с прошлой войны, после отравления газами. Или больные еще чем-нибудь. Каменщики и почтальоны, чуть кривоногие, с легкой поступью людей, вынужденных много ходить. Метельщики трамвайных путей, гордые своей вычищенной униформой. А среди них иногда мелькнет скрипач из кафе или поэт-социалист. Он длинноволосый, весь серый от папиросного пепла и яростно жестикулирует. Эти люди совсем другие. Они живут в более узких уличках города, там, где вечера бывают лиловыми.
Вечером становятся лиловыми и совсем мягкими контуры камней, подворотни, прохладные, как пасти мавзолеев, кубы домов, с дешевыми квартирами, темно-серые казармы, — вероятно, раньше они были более светлыми, — дровяные сараи, все еще покривившиеся. А столбы электросети, по-солдатски вытянувшиеся, стоят совсем сонные, затерянные в наплывающей лиловости вечера. Потом ночные бабочки, комары и прочая соломенная, пыльнокрылая ночная живность, шурша, как папиросная бумага, проносится в желтом мерцании фонарей.
Под краном ополаскивают миску. В ней была смородина. Никакого жира, ибо миска тут же оказывается чистой. Это слышно. Затем ее убирают в шкаф. Дверца скрипит. Шкаф опять закрывают. Он уже старый, потому и скрипит. Тонкая струя сбегает с четырех балконов — это вода, которой поливают петуньи. Вода льется прямо на улицу. Иной раз она несет и цветочный лепесток. Увядший, он летит зигзагами: слева направо, слева направо. И вот он внизу. Завтра утром его затопчут. А может быть, еще сегодня ночью. Потом какая-то женщина говорит: «Замолчи сейчас же!» И в ответ ребенок тихонько квохчет, точно курица во сне. Вполголоса. Затем слышно, как на пол ставят алюминиевую посудину. Может быть, под кровать. Может быть, это ночной горшок. Издавая астматический вздох, закрывается какая-то дверь. Ребенок вскрикивает еще дважды. И следом дудит в гавани очень красивый пароход (он очень красив!). А в пивной Штеенкампа сегодня вечером орут в четырнадцатый раз:
И от всего этого вечер становится еще более лиловым.