— Может быть, ее против норок бросить хотят, — предположил я.
Вальтоур вздохнул.
— Хорошо тебе, ты все равно что младенец. — Он протянул мне листок с машинописным текстом. — Что скажешь?
Я прочитал неизвестное мне стихотворение, текст к английскому шлягеру, три превосходно написанные строфы о пляшущих богинях, любви в весеннюю ночь, лилиях, розах, серебристой росе и жемчужно-голубом небе. Было ощущение, будто в руках у меня нечто драгоценное, вернее говоря, будто я слушаю, как волшебник произносит заклинание. И тем не менее эта музыка слов и рифм, более мягкая, нежели шелк, более таинственная, нежели залитый лунным светом восточный сад, не явилась для меня неожиданностью. Я узнал ее и пришел в восхищение. Стихотворение принадлежало нашему народному поэту.
— Ну, что скажешь?
— Гениально.
— Хорошо, что его имя появится в нашем журнале. Писал он его неделю, а запросил всего двадцать крон, — сообщил Вальтоур, любуясь стихотворением и выстукивая пальцами какую-то мелодию на портфеле. И, подумав, добавил: — Но едва ли его станут петь. Недостаточно оно популярное.
— А что, Студиозус перестал писать для тебя?
— К счастью! Стал требовать по полсотни! — резко ответил шеф, глядя то в окно, то на стихотворение народного поэта. — Но… умел найти верный тон, сукин сын!
Пятьдесят крон! — подумал я. За текст к танцевальной мелодии!
— Эти интеллектуалы и скрытые революционеры, — продолжал Вальтоур, — просто беда с ними. Спокойно деньги видеть не могут. Если платишь им прилично, они совсем закусывают удила и готовы три шкуры с тебя содрать.
Не знаю почему, но, несмотря на молчание шефа, я давно подозревал, что тексты к танцевальным мелодиям пишет для «Светоча» человек немолодой, скорее даже пожилой, и женолюбивый, может быть, не кто иной, как… один весьма почтенный чиновник. Однако я никогда не слышал, чтобы он имел хоть какое-нибудь отношение к левым, и поэтому спросил:
— Кто такой Студиозус?
— Да один тут прохвост из университета. Его зовут Стейндоур Гвюдбрандссон.
Я не ослышался?
— Как?!
— Стейндоур Гвюдбрандссон. Собственно говоря, это страшная тайна, он взял с меня клятву никому об этом не говорить, тунеядец чертов, только и знает, что таскаться по ресторанам, а гонору-то, а спеси-то сколько! — произнес Вальтоур и снова начал копаться в портфеле. — Слушай, не порекомендуешь хороший бульварный романчик? Нам нужен увлекательный роман с продолжением.
В полном замешательстве я промямлил, что ничего подходящего вспомнить не могу.
— Какие преступления сейчас больше всего любят?
— Не знаю.
— Что с тобой? Ты против бульварщины?
— Ну, как сказать, против…
— Надо что-то делать для народа. — Он усмехнулся и протянул мне довольно большую книжку в красочной обложке, на которой были изображены мерзавец и невинная девушка. — Прочитай-ка за выходные, мне сейчас недосуг. Парочка на обложке ничего, и если книжка такая же завлекательная, переведем и летом тиснем.
Я молча взял книжку. У меня было такое чувство, что мой кумир свергнут с пьедестала, произошло полное крушение моих взглядов на поэзию — по крайней мере тех, которые сложились после смерти бабушки. Часами я не мог думать ни о чем, кроме Стейндоура Гвюдбрандссона и загадок, которые нам подносит жизнь. Когда Кристин позвала меня вечером в кино, сказав, что уже взяла билеты, и упомянув Тайрона Пауэра и Норму Ширер, я рассеянно согласился. Давно я не ощущал такой пустоты и усталости. По дороге мы миновали зеленый дом на углу улиц Сваубнисгата и Киркьюстигюр. В доме было тихо, как обычно, и все же мне почудилось, будто он хочет что-то сказать, обращается ко мне. Я обернулся и увидел, что от окна отпрянула темноволосая девушка и задернула занавеску. Возможно, это Хильдюр, сказал я себе, маленькая Хильдюр Хельгадоухтир. Я вспомнил, что она ходит в реальное училище, и подумал: ей сейчас не до Тайрона Пауэра и Нормы Ширер, скоро экзамены. Летом она оставит этот зеленый дом и уедет к дедушке, Торлейвюру Эгмюндссону, на хутор Федль.
