Начал он с длинного патриотического стихотворения, в котором обещал пожертвовать всем ради отечества. Затем последовало стихотворение о его матери, бедной вдове, живущей в ветхой избенке, потом стихи о родном крае — небольшой деревушке на каменистом морском берегу, два стихотворения о гражданственности и самопожертвовании, а завершилось все своего рода призывом к молодым прогрессистам — не складывать в трудные времена оружие, но бороться за светлые идеалы.
Боюсь, что строгие литературоведы сочли бы эти стихи не слишком оригинальными. Тем не менее в них чувствовалось такое тепло души, такая неподдельная искренность и такая подлинная любовь к родине, что во время чтения часовой механизм в моей груди вышел из оцепенения и быстро затикал. Как только поэт кончил читать призыв к молодым прогрессистам, я зааплодировал изо всех сил, мой десятник поддержал меня тяжелыми хлопками, министр-силач тоже дал выход своему восхищению, и через мгновение весь зал гремел аплодисментами. Финнбойи Ингоульфссон стоял на трибуне, пока все, кроме меня, не перестали хлопать. Я и сейчас помню его улыбку, когда он решился наконец вернуться в свой угол. Он улыбался, как невинный, застенчивый мальчик, который приготовился к холодному приему в чужом доме, а вместо этого получил давно желанный подарок — ярко раскрашенного воздушного змея или кораблик с белыми парусами. Он сел было за свой прежний столик, но тут же снова встал и вышел в вестибюль. Я подумал, он отлучился, чтобы обтереть лоб и немножко прийти в себя после испытания, однако прошло несколько минут, а Финнбойи Ингоульфссон в зале так и не появился.
— Вот незадача! А я-то собирался поговорить с парнишкой, — сказал десятник. — Он мог бы написать для нас отличные предвыборные арии.
Потом стали играть в вист и пить кофе. Часов в одиннадцать началась заключительная часть культурного вечера: на сцену вышел оркестр, заиграл веселую мелодию, и часть присутствующих запела произведение Студиозуса о Магге и Маунги. Танцевать я не умел, пригласить девушку не решился — вдруг это внебрачные дочки английских графов и лордов — и распрощался со своим десятником. По дороге домой я решал для себя вопрос: неужели я, человек такой еще молодой, мог заболеть отвратительной болезнью, что зовется пресыщенностью культурой? Нет, сказал я себе, едва ли это так. Разве я не взял в библиотеке замечательную книгу китайца Линь Юдана? Разве я не думаю с удовольствием о том, что перед сном прочитаю главу из нее?
В дверях кухни, как на часах, стояла старуха. Она тихо спросила:
— Ты из города?
— Да.
— Хьялли нашего не видел?
Я покачал головой.
Старуха сложила руки.
— Жить нам здесь остается все меньше.
— Да.
— Боже, как я боюсь четырнадцатого мая. Точно тебе говорю, сбудется мой сон, что нам снова в подвале жить.
В начале месяца харпа[84] шеф постоянно куда-то спешил, и ему было недосуг давать нам с Эйнаром задания. Он собирался вступить в брак. Старый пастор, друг покойного Магнуса Тораренсена, пайщик «Утренней зари» и, по слухам, человек весьма состоятельный, должен был на троицу обвенчать их с Ингой в доме из исландского шпата на улице Лёйваусвегюр. Дядя Инги, директор банка и депутат альтинга Аурдни Аурднасон, посоветовал Вальтоуру приготовиться взять на себя дополнительную почетную обязанность: правительство решило учредить новую комиссию по вопросам культуры и после длительных споров пришло к соглашению, что арбитром в ней должен быть человек беспартийный. Среди всех этих дел Вальтоур нанял мастеров, которые приводили в порядок комнатушку возле площади Лайкьярторг, где с четырнадцатого мая протеже Аурдни Аурднасона, на редкость дельный и добросовестный человек лет тридцати — правда, калека, — должен был заниматься рассылкой журнала, вести всю бухгалтерию и взыскивать плату. По моим наблюдениям, Вальтоур обеспечил «Светоч» бумагой на ближайшие полгода при любых обстоятельствах, однако Аурдни Аурднасон порекомендовал ему действовать осмотрительно и повременить с расширением журнала до осени либо же увеличить его летом всего на четыре страницы, поделив их между интересным романом с продолжением и рекламой.
И вот однажды, в четверг 9 мая 1940 года, когда Эйнар только-только улизнул в «Скаулинн», как он выразился, «за бензинчиком для головы», то есть попить кофейку, дверь в редакции «Светоча» распахнулась, и вошел Вальтоур. Еще совсем недавно шеф пребывал в приподнятом настроении, но теперь был хмур и угрюм. Это показалось мне странным: влюбленный человек, живет в доме из исландского шпата, а до троицы остается всего дня два. Наверное, как и я, думает о войне.
— Я встретил Эйнара, — сказал он. — Что это ему не сидится в редакции? Отлынивает?
— Помилуй бог. Ты что же, «Светоча» не читаешь?
— Он тебе нравится?
— Очень. Предупредительный такой, вежливый.
— О немцах много говорит?
— Со мной — нет.
Вальтоур полез в портфель.
— Похоже, они не собираются меня в комиссию включать, — проговорил он. — Черт его знает, что у них там в правительстве делается.
— Наверное, заняты тем, что пошлины повышают.
— А полиция в стрельбе тренировалась.
