Опершись плечом о створку вагонной двери, юноша не отрываясь смотрел вдаль. А поезд быстро шел вперед, земля с той же скоростью бежала назад. Только белоголовый Ала-Тау не отставал от поезда. Вершины гор длинными цепями тянулись на восток.
Вдоль железнодорожного полотна, по проселку, двигались люди: пешие, конные, на повозках. Блестящий от загара мальчик, с расплющенным носом, голым животом, бежал рядом с полотном, стараясь не отстать от поезда. Увидев его, юноша невольно рассмеялся. Вот мальчик задохнулся, отстал. Теперь за вагонами верхом на воле припустил старик; вероятно, он принадлежал к роду жалаир: только у жалаирцев принято ездить верхом на волах. Подводчик, дремавший на двухколесной арбе, запряженной ишаком, вдруг проснулся и с перепугу стал дрыгать ногами. А ишак, подняв свои длинные уши, повернул голову в сторону поезда, но шага не прибавил. На верблюдах, бежавших рысью, сидели две женщины-казашки, на головах у них колыхались белые тюрбаны. Были тут и верховые, на конях, гнавшие во весь опор своих скакунов, — топот копыт сливался со стуком вагонных колес…
Он взглянул на ручные часы и недовольно поморщился. Все виды транспорта, которыми казахский народ пользовался испокон веков, не могли сравняться по скорости с поездом. Туркестано-Сибирская железная дорога сократила прежний месячный путь до одного дня. Тем не менее нашему герою не терпелось. Путешествие ему предстояло длительное. Не одну сотню километров нужно было еще ехать на лошадях. Необъятному простору казахской степи, казалось, не было конца.
— Эй, сынок, садись-ка перекусить! — окликнули его.
Юноша круто повернулся. Казах с густой черной бородой свободно, как у себя дома, расположился на разостланной в углу вагона кошме. На дастархане — белой скатерти, раскинутой поверх кошмы, — лежали лепешки и холодная жирная баранина, а с краю — черный торсук, сшитый из сыромятной прокопченной кожи, — сосуд для кумыса.
— Сполосни руки, светик, — предложила байбише бородатого казаха, подавая чайник с водой.
Юноша вымыл не только руки, но и лицо и присел к дастархану. Только теперь он осмотрелся. В вагоне собрались люди многих национальностей — среди других были тут и узбеки, и уйгуры, и дунгане. Все вынимали провизию и раскладывали ее сообразно своим вкусам и привычкам. Длинноусый старик украинец достал из самодельного деревянного чемодана буханку хлеба и кусок свиного сала. Худощавый горбоносый пассажир, закусывавший овечьим сыром, был, конечно, сыном Кавказа. А молоденький паренек, только что игравший на гармошке «Галиябану»[34], несомненно, татарин.
— Сынок, — обратился к юноше чернобородый казах, — есть поговорка: «Чем знать тысячу людей в лицо, лучше знать одного по имени».
— Зовут меня Мейрам.
— Да будет счастливо твое путешествие! Откуда и куда путь держишь?
— Я издалека и еду далеко, — коротко ответил Мейрам, пристально разглядывая лицо собеседника своими серыми глазами. Потом добавил: — Я из Москвы. Там учился. Сейчас, после учебы, еду на работу в Караганду. А ваше имя можно узнать?
— Меня зовут Маусымбай. Происхожу из рода найман. Едем мы со старухой к Семипалатинску, в гости к замужней дочери… Вишь, как поезд резво везет. Ни на каких конях за ним не угонишься.
— В колхозе состоите? — спросил Мейрам.
— Пока воздерживаюсь, сынок, присматриваюсь. Люди вступают. И многие середняки уже записались.
— А люди, по-вашему, не присмотревшись вступают?
— У каждого свое соображение, — недружелюбно отрезал старик.
Пытаясь замять нежелательный разговор, он сам принялся расспрашивать своего пытливого собеседника.
— Если ты окончил учение в Москве, то почему не остался там или не нашел себе место в Алма-Ате? Зачем забираешься в такую глушь?
Мейрам усмехнулся. Вначале старик ласково называл его сынком, а вот сейчас пытается ущипнуть. Похоже, в разговоре он не привык стесняться и дает понять: «Хоть ты и в Москве знания получил, но колким словам у меня можешь поучиться». Мейрам не стал состязаться в острословии и ответил миролюбиво:
— Это верно, я побывал в больших городах, отагасы. Но мне кажется, что жизнь я знаю поверхностно. Хочется заглянуть поглубже.
Маусымбай хихикнул и принялся рассказывать, что случилось с одним его знакомым, пытавшимся поглубже узнать жизнь.
— В нашем ауле живет человек по имени Турман. Вздумалось ему стать акыном. Кто-то ему сказал: чтобы сделаться мудрым акыном, нужно послушать могучий голос бури в степи. И вот, выбрав непогодливый зимний день, Турман ушел далеко в степь, намереваясь побеседовать с бурей наедине. На другой день его нашли почти замерзшим. Так он и не стал акыном, а сделался посмешищем для людей. В жизни, сынок, поверхность и глубина лежат повсюду. Зачем тебе ехать так далеко искать глубину?
На этот раз старик ущипнул еще чувствительней. Но Мейрам не обиделся, только посмеялся над рассказом о незадачливом акыне.
— Правильно говорите, отагасы: всюду найдешь и поверхность и глубину жизни. Мое детство и школьные, годы прошли в Караганде. Потом я долго жил в Алма-Ате, в Москве. Но меня все время тянуло в родные места.
