— Против этого возразить нечего, — проговорил Маусымбай и, вздохнув, сказал стихами:
— О, вы, оказывается, тоже акын?
— Что мудреного? Любая женщина в минуту разлуки поет прощальные песни. Дар акына проявляется тогда, когда душа человека переполнена и жаждет излиться. А что может вылиться, если перевернешь порожнюю бочку?
Беседа со стариком все больше увлекала Мейрама. Старик обладал острым языком и крепкой памятью, знал наизусть творения старинных казахских акынов. Последние годы Мейрам черпал знания только из книг, а теперь ему открывалась богатая сокровищница метких слов и мыслей, рожденных творчеством народа. Но Маусымбай плохо разбирался в том, что говорил, не давал себе отчета, что многие старинные афоризмы уже не подходили к новой жизни.
— …Груда песку не станет скалой. Толпе не дано быть вожаком. От благородного может родиться недостойный, который не заслуживает и чашки похлебки. От худородного может произойти достойный, что, впрочем, редко случается, — изрекал он с непреклонным видом.
— Здесь вы явно противоречите нашему времени, — возразил Мейрам. — Эти изречения высказаны в далекой древности представителями правящих классов.
— Вряд ли в то время люди знали о каких-то классах.
— Да, возможно, и не сознавали, но сами изречения подтверждают, что борьба бедных и богатых имеет давнюю историю. Вот только мы теперь разрешаем вековечный классовый спор, — говорил Мейрам.
Маусымбай изредка бросал на него короткие взгляды, смысл которых можно было определить так: «Видать, парень толковый».
За беседой они не заметили, что вечереет. Поезд стоял на какой-то станции.
— Почему не едем, сынок? Устал паровоз, что ли?
— Должно быть, состав задерживают на станции какие-то дела.
Но Маусымбая не удовлетворил этот ответ.
— Разве они не могут закончить свои дела на обратном пути? Надо же народ довезти до места!
— Наш поезд не пассажирский, а товарный. Если бы для грузов места не хватило, нас и вовсе не посадили бы.
— Разве что так, — сказал старик.
Мейрам вылез из вагона, чтобы размяться. Солнце уже спряталось за хребтами, лучи его играли только на скалистых вершинах гор. Прогретая за день земля уже дышала прохладой. Станция расположилась у подножия горы. Впереди лежала широкая степь, позади и по сторонам поднимались голые хребты гор. По их склонам и подошвам змейками скользили реки и ручьи. Вдоль зеленеющих берегов рассыпались юрты. Вокруг новой станции поселок еще не успел отстроиться, но местное население жило здесь уже оседло. Раньше в окрестных аулах кумыс и айран[35] ничего не стоили, теперь они находили хороший сбыт, обернулись красной денежкой. Возле путей всегда толпились женщины. Они ходили с ведрами от вагона к вагону, предлагали молоко, сливки, кумыс. Было слышно блеяние овец, выведенных на продажу. Кучка пассажиров уже разделывала тушу барана, купленного в складчину. Подальше, в долине, виднелись стада и скотные дворы недавно обосновавшегося здесь колхоза.
Некоторое время Мейрам стоял, глядя на аулы, на станцию и на степь, оживленную поездом и людьми. «Степь пробудилась», — думал он.
Медленными шагами он поднялся на небольшую скалу. Заглядевшись на речку, бурно текущую под ногами, он не сразу заметил человека, долбившего снизу скалу. Но вот до слуха Мейрама донесся металлический звук, потом мелькнула искра, высеченная ударом молота. Мейрам спустился вниз и подошел к рабочему. Это был казах, одетый в синюю спецовку. Мельком взглянув на Мейрама, он продолжал долбить зубилом скалу. На ее поверхности одна за другой возникали одинаковые луночки, похожие на гнезда стрижей.
— Откуда ты, приятель? Почему в одиночку долбишь?
— Здешний. Помощники в моем деле не нужны.
— Видать, не для забавы работаешь. Твои гнездышки расположены с расчетом. Кто научил тебя этому?
— Наш техник подрывного дела, Василий Петрович.
— А для чего долбишь?
— Рвать будем. Камень для железной дороги нужен. Всюду стройка идет.
Рабочий поддерживал разговор неохотно, на вопросы отвечал скупо. Он был погружен в свое дело. Мейрам постеснялся отнимать у него время попусту.
Донесся звонок со станции.
— Хош[36], ровесник! — попрощался он и поспешил к поезду.
В свой вагон он влез уже на ходу. Света не было, в вагоне разлился полумрак. Мейрам прилег, положил голову на чемодан и закрыл глаза.
Со дня отъезда из Москвы прошло уже немало времени. И еще предстоит ехать дней десять. На пути встретятся и прохладные горные долины, и жаркая голая степь, и пастбища, покрытые сочными травами…
