— Пожалуйста, соедините меня со вторым секретарем обкома партии. Асман Амантаевич? Еще раз здравствуйте. Вас снова Щербаков беспокоит. Мейрам Омарович торопит с открытой шахтой… Нет, не поссорились, но близко к тому. Огорчился… Запросить мнение Москвы? Я так и сделал. Убедительно прошу вас, объясните это Мейраму Омаровичу… Конечно… не так уж много осталось ждать. Спасибо.
Облегченно вздохнув, Щербаков положил трубку.
Без стука вошел Козлов, держа под мышкой свернутый в трубку лист ватманской бумаги.
— Что скажешь, Борис Михайлович?
— Вот сделал, посмотри.
Старый механик одним движением шумно развернул лист на столе, положил на углы пресс-папье и массивную крышку чернильницы. На чертеже была изображена схема угольного комбайна.
Сергей Петрович, внимательно рассматривая схему, задавал вопросы:
— Какую наметил производительность?
— Пятьдесят пять тонн в час. Стопятидесятиметровую лаву мой комбайн пройдет за восемь часов. Нарубленный уголь автоматически поступает на рештак… — с гордостью перечислял Козлов.
— Сколько человек будет его обслуживать?
— Вместе с крепильщиками семь человек. Количество людей в бригадах значительно уменьшится. Я называю, Сергей Петрович, самые скромные данные. Производительность комбайна будет все время расти… Он действует, как врубовая машина. Вот здесь три бара: один — прямой, два косые… — объяснял Козлов.
— А почему не указал точные расчеты баров и других частей?
— Будут указаны, Сергей Петрович…
— С инженерами, с Аширбеком советовался об этих расчетах?
— Об этом еще не успел. А вообще-то во многом советовался.
Щербаков отодвинул от себя чертеж.
— Когда все обсудите, все доделаете, тогда и приносите. Вместе проверим ваши расчеты. Вещь, кажется, хорошая. Но по одному чертежу трудно судить.
Механик начал быстро скручивать лист в трубку. Лицо его покраснело, губы тряслись.
— Это как называется? Бюрократизм, вот как! У меня же почти все готово!
Щуплый механик рядом со Щербаковым словно воробей. В гневе своем он еще больше походил на воробья.
— Я твоего покойного отца, Петра Алексеевича, знал. Настоящий был шахтер. Дружили крепко. А ты с какой причины зазнаешься? Почему отпихиваешь мой чертеж? Забыл, что из пролетариата вышел? Я тебе ценнейшее изобретение принес. А ты?..
Сергей Петрович ни слова не проронил в ответ, выжидал, когда Козлов, устав браниться, опустится на диван. И тогда сказал добродушно:
— Перекипел? Если остались патроны, стреляй до конца. Только бьешь ты холостыми… Видишь ли, угольный комбайн уже пытались конструировать Шевченко и Афанасьев. Не вышло у них. Тяжело, громоздко, неэкономично получилось. Ты кое в чем ушел вперед, но еще во многом повторяешь их ошибки. Шире пользуйся технической консультацией специалистов. Тебе ведь ни в чем не отказывают, а ты ершишься. Так кто же зазнается — я или ты?..
Вошла секретарша, подала телеграмму. Сергей Петрович прочитал, взглянул на часы.
— Жанабыл прилетает. Поеду на аэродром. Продолжай работу, Борис Михайлович. У тебя должно получиться.
— Возьми и меня с собой, — попросил Козлов. — Я тоже поеду встречать — Жанабыл ведь мой лучший ученик!
Выйдя от Щербакова, Мейрам направился в обком партии. Прямо перед домом, где помещались обком и облисполком, раскинулась обширная площадь, только в прошлом году огороженная и засаженная деревьями. Между аллеями были разбиты цветники и газоны. Деревья за год хорошо привились, и голая площадь превратилась в сквер. В самом центре возвышался памятник Ленину: знакомая фигура с простертой рукой. В тени деревьев были расставлены скамейки, окрашенные под цвет зелени. Били фонтаны, охлаждая воздух жаркого дня.
В Угольной Караганде, словно сорняки среди хлебов, то там, то здесь торчали старые хибары, а здесь не найти старины. Всюду прямые и ровные улицы, дома в три, четыре и пять этажей, скверы, фонтаны.
Мейрам шел парком. Взгляд его отдыхал на пестрых, красочных клумбах. Он не удержался, быстро сорвал пышный розовый цветок и тут же подосадовал на себя: «Если каждый станет рвать…» Но не бросать же цветок на землю, если уж сорвал! Поколебавшись, Мейрам прикрепил его к петлице.
— А ты, оказывается, любитель цветов! — вдруг послышался басовитый голос Анатолия Федоровича Чайкова. Он держал в руке большой распечатанный пакет. Чайков только что вышел из обкома.
— Люблю, — признался Мейрам. — Кажется, нет ничего красивей их.
— Все-таки не полагается портить клумбу.
— Из-за одного цветка и такой шум! Сам в степи небось рвешь их сотнями.
— То — степь, а тут — клумба.
Обменялись крепким рукопожатием.
— Лысина на голове нашего геолога увеличивается с каждым днем, — шутил Мейрам.
— Что поделаешь! А у нашего секретаря седых волос на висках все больше.
Искорки смеха в зеленоватых глазах Чайкова погасли так же быстро, как и вспыхнули. Он взял Мейрама под руку и повел к скамейке.
Когда сели, геолог начал без всяких предисловий торопливой своей скороговоркой.
— Я сейчас от Александра Андреевича. К тебе направлялся… Знаешь, придется переселять «Долинку».
Мейрам круто повернулся к нему:
— Ты серьезно говоришь?
