— Вполне серьезно. Там, где дело касается угля, я не шутник.
«Долинкой» назывался огромный совхоз, расположенный в сорока километрах от Караганды. В его хозяйстве — десятки тысяч голов скота и тысячи гектаров посевов, огородов, бахчей и садов. И вот теперь все это огромное хозяйство предстояло перевести на другое место.
Чайков рассказал, чем вызвана такая необходимость. Следуя за залеганиями угольных пластов, геологическая разведка вплотную подошла к «Долинке». Анатолий Федорович радовался богатству пластов, его нисколько не пугала сложность перемещения совхоза.
— К чему медлить? Надо заложить на территории «Долинки» несколько шахт и скорей переселять совхоз.
— Не такой уж легкий вопрос, Анатолий Федорович. С Щербаковым надо посоветоваться.
— О, Сергей Петрович — старый шахтер! Его хлебом не корми, только скажи: здесь уголь лежит! Да, по совести, кому это нужно — праздно хранить под пастбищами и огородами такое богатство?
— Дело не в огородах, а в посевах.
— Послушай, в Казахстане довольно земли для посевов. Вон ее сколько — глазом не охватишь. Я составлю экономический расчет, если хочешь.
Что тут возразить? Уголь — как металл, как и нефть — основа основ хозяйства страны. И уж если Чайков говорит о ценности пластов, верить ему можно. У него огромный опыт, более тридцати научных трудов, посвященных изучению недр Казахстана. Чайков тесно связан с научными учреждениями Москвы, Ленинграда, Алма-Аты и постоянно консультируется с ними.
Быстро и отчетливо произнося каждое слово, геолог убежденно говорил:
— Там, на запад от города, протяженность залежей угля достигает шестидесяти — семидесяти километров. По определению наших геологов, и на востоке не меньше. Караганда — неисчерпаемое подземное море угля. Но мы богаты не только углем. Вот послушай, что пишет мне Каир Амантаевич…
Чайков и раньше часто говорил о казахском геологе Каире Амантаевиче. Они были не только коллегами, но и друзьями со времен студенчества: в начале двадцатых годов вместе окончили Томский университет. Во время жарких споров в те годы, с еще не разоблаченными тогда вредителями, оба доказывали коксуемость карагандинских углей. Это еще больше укрепило их дружбу. Каир Амантаевич работал теперь в Алма-Ате, в Казахском филиале Академии наук СССР.
Чайков прочитал вслух несколько строчек письма:
— «С радостью сообщаю, что земля Казахстана оказалась богатой не только углем, цветными металлами, но и железной рудой — следовательно, чугуном и сталью…» Понимаешь значение этих слов? — Анатолий Федорович ткнул пальцем в письмо, потом вложил его в конверт. — А ты говоришь — пастбища! Скот везде можно пасти. Не обязательно на угле и руде. Надо закладывать карагандинскую металлургию. Как на Урале, в Кузбассе… Это значит — потребуются сотни, тысячи специалистов. Уже сейчас пора думать об открытии в Казахстане новых техникумов, высших учебных заведений. Понадобятся ученые люди, много ученых людей!.. Кстати, — вдруг спросил он, — ты когда собираешься защищать диссертацию?
Мейрам смутился от столь неожиданного вопроса.
— Должно быть, осенью этого года.
— А Ардак?
— Возможно, и она успеет.
— Выходит, мы получим сразу двух новых ученых: одного — филолога, другого — экономиста. Очень славно! Я напишу об этом Каиру Амантаевичу. Пусть радуется.
Чайков быстро поднялся и, попрощавшись, крупными шагами пошел по аллее, наклонив голову, но внезапно круто повернулся: второпях он забыл на скамейке свою кепку.
— Понимаешь, сейчас нужно отправлять разведывательную партию… Тороплюсь… Щербакова я уже не успею повидать. Передай ему наш разговор. Привет Ардак.
— Спасибо, Анатолий Федорович!
«Вот всегда так: ворвется Чайков, словно буйный ветер, нашумит, взбудоражит, разбудит новые мысли, даже голова закружится! Посоветоваться надо. С кем? Конечно, прежде всего с Сергеем Петровичем…» Так уж повелось, такой сложился обычай.
И недавний спор с Щербаковым отступил куда-то на задний план, показался сейчас незначительным в сравнении с тем, что говорил Чайков. И в обком теперь как-то неловко идти: Чайков уже был у Александра Андреевича, говорил с ним о «Долинке», о будущем угольно-металлургической Караганды. А Мейрам явится старые споры решать. Да и есть ли причины для спора?
Мейрам очнулся от своих размышлений лишь у дверей кабинета первого секретаря обкома партии. Обычно он заходил к Александру Андреевичу без доклада, но, узнав от помощника, что секретарь говорит по телефону с Москвой, Мейрам на этот раз задержался в приемной, вошел только после того, как разговор закончился.
В глубине просторного кабинета сидел за столом широкоплечий пожилой человек в белом костюме. Лицо у секретаря еще моложавое, без морщин, лоб высокий, гладкий, жесткие с проседью волосы подстрижены ежиком, глаза большие, ясные. Александр Андреевич проницательно взглянул на Мейрама.
— Что мрачный?
— Есть на то причины, Александр Андреевич. Разрешите по порядку…
И он передал разговор с Щербаковым. Рассказывал — и все время чувствовал неловкость: не надо бы говорить. И слова подбирались вялые, неуверенные.
