Выехали в степь. Бездорожье, вьюга свистит, слепит глаза. Под ногами то утрамбованный снег с торчащим камышом, то глубокий сугроб, лошади по брюхо. Двигались гуськом: впереди Мухаммедий, за ним ведет верблюдов Жамал, замыкал караван Сарыбала. Куда направлялись, знал только Мухаммедий. Молодому мырзе тридцать лет, но говорит он мало и тайну хранить умеет. Он не лопнет от радости, не согнется в дугу от печали, как многие слабовольные мырзы. Мухаммедий всегда спокоен, уравновешен, жаль только, что не имеет образования, а если б учился, то, пожалуй, не уступил бы никому ни в злодействе, ни в добром деле. Приходом красных он напуган и обеспокоен, но никому, даже закадычным друзьям и родне, которая едет рядом, в этом не признается.
Вьюга бешеными порывами налетает на него спереди, бьет в лицо, в грудь, мешает открыть глаза, не дает ходу коню. Каждый раз, налетая с воем, вьюга будто хочет сказать: «Вернись! Не вернешься — похороню!» Но молодой мырза не отступает. Похоже, что опасность сзади страшнее опасности впереди. Мырза об этом не говорит, но Сарыбала чувствует. Мухаммедий наслышался о том, что красные сжигают все на своем пути, и хочет убежать от пожара. Когда его лицо сплошь заиндевело и он потерял направление, обернулся к спутникам:
— Где-то здесь была большая яма. Кто из вас помнит?
— В такую метель, мырза, не найти не только яму, но и торчащий на равнине курган, — отозвался Жамал. Голос у него негромкий, хриплый, вдобавок глушит его встречный ветер, и мырза ничего не разобрал. Тогда Сарыбала крикнул:
— Не знаем, где яма! Голова уже закружилась!
Мухаммедий молча тронул коня. Вьюга бушует. Вскоре лошадь мырзы увязла в снегу по грудь. Мухаммедий слез, обошел сугроб и с радостной улыбкой воскликнул:
— Нашел! Та самая!
В неистовый буран в необитаемом месте он нашел какую-то яму — нисколько не отклонился в сторону!
Трое одной лопатой поочередно стали выбрасывать снег из ямы. Очистить ее было нелегко, снег тут же валился обратно. В тяжелых тулупах копать неудобно, а снимешь тулуп — сразу до костей пронизывает ветер. Скоро упарились, вспотели все трое, но вырыли наконец яму на нужную глубину и сняли тюки с верблюдов. Тюки оказались тяжеленными, пришлось перекатывать их по снегу. Тюков было около десятка. Сарыбала от усталости еле волочил ноги, но и те, двое взрослых и сильных, тоже устали не меньше.
— Да, джигиты, досталось нам сегодня! — признался Мухаммедий, когда зарыли тюки. — Но ничего, скоро красные уйдут, и забудем мы нынешние тревоги.
Обратно возвращались быстрее — то рысью, то широким шагом. Поклажи не было, укрыться негде, а холод подгонял. Вспотевший от работы Сарыбала скоро промерз. Брови, ресницы, рукава покрылись серыми льдинками. Лицо будто окаменело, щеки ничего не чувствовали, а буран не переставал. С наступлением темноты еле добрались до аула, и, прежде чем разъехаться по домам, Мухаммедий предупредил:
— Не только посторонние, но и жены наши не должны знать, куда мы ездили и зачем.
После этой поездки Сарыбала слег и пролежал в постели три дня, не поднимаясь. На его обмороженных скулах вздулись волдыри, прорвались и начали саднить. Все тело горело. Сарыбала временами бредил и повторял вслух: «Коли есть родня — есть с ней и возня». В сознании он говорил это или в бреду — трудно было понять, но все же не проговорился ни отцу, ни жене, куда ездили и что делали. На четвертые сутки в полночь он сильно пропотел и уснул как убитый. Около полудня проснулся и увидел на своей груди солнечные лучи.
— Значит, небо прояснилось? — спросил он, повеселев.
— Еще вчера! — ответила Батима, вбегая из передней комнаты. — Как ты себя чувствуешь?
— Лучше.
— Ой, ты так тяжело болел! Напугал нас.
— А я — ничуть, даже не почувствовал болезни. Буран, наверное, натворил бед?
— Кроме тебя, никому не навредил. Ты расхрабрился и не заметил, как обморозил лицо! — Батима рассмеялась. — Да, кстати, чуть не забыла, приехал Орынбек и пригнал всех лошадей, которых забрали красноармейцы. Ночью с завода прибыл и мой старший дядя. Наверно, зайдет сюда. Хорошо, если б каждый день приносил такие радости, как сегодня!
— Настроение у тебя веселое. Если каждый день так, то от избытка радости можно лопнуть.
— Разве радости есть предел?
— Всему есть предел.
Молодожены долго перебрасывались шутками. В маленькой комнате, освещенной солнцем, тепло и чисто, нигде ни соринки. Сарыбала чувствует голод: три дня во рту не было ничего, кроме воды. Сейчас бы хорошо отведать вяленой конины. Но где взять — в этом году они не смогли заколоть лошадь. Просить опять у жениной родни — совестно. Юноша сказал двусмысленно:
— Э-эх и чудо лошадь! Пешему — крылья, жаждущему — кумыс, голодному — мясо, заболевшему — лекарство.
— Я поняла, что ты хочешь конины, — отозвалась Батима.
— Хочу, но где ее возьмешь?
— Принесу.
— Не надо просить. Бедность, говорят, не грех, но у богатых вызывает смех.
