Василий смотрел туда же, куда напряженно глядел командир. Горизонт! Сколько в нем таинственного! Нет-нет, что-нибудь и мелькнет, что-нибудь появится на скуле горизонта. Выползет какая-либо мошка, и гадай тогда, что это: торговый пароход, шхуна или рыболовное суденышко, пробирающееся за рыбой в чужие воды, или даже военный корабль.
Вот и сейчас на горизонте клубится какой-то дымок… Василий, заметив его, встрепенулся. Сердце у него, как бы в предчувствии опасности, стало биться очень редкими и тяжелыми ударами. Он хотел указать на подозрительный дымок командиру, но Кармышев уже увидел. Минуты две он не отводил бинокля от этого черного пятнышка. Василий так же напряженно смотрел на горизонт, и за это время из его головы исчезли все мысли о «разлитом в море спокойствии». Но это не поколебало его в том, что нужно, однако, иметь свое внутреннее спокойствие, волевое спокойствие, которое никогда не позволяет впадать в панику, ни при каких обстоятельствах. «Кто его знает, как это будет там называться! – продолжал Василий топтаться на одной и той же мысли. – Одним словом, крепкие нервы!» Тут как раз Кармышев отрывисто сказал:
– Ступайте вниз. Сейчас погружаемся.
Василий соскочил по трапу через люк в лодку.
И сразу же очутился среди механизмов, тесно сгрудившихся на всех более или менее удобных для этого местах. Уже не было здесь морского простора. Механизмы в лодке словно переплелись между собой в крепких братских объятиях, и от вечности этих объятий зависела жизнь подводников. Василий отлично знал назначение каждого из этих механизмов. Уже давно миновали те первые годы учебы, когда на подводной лодке ему все казалось таинственным. Он смог бы, пожалуй, теперь и сам командовать и распоряжаться погружением.
Срочное погружение! Незабываемая минута. Это все равно, как во время войны моментальное погружение на глазах у противника. На самом виду, скажем, у бешено мчащегося на вас эскадронного миноносца! Сейчас будут сигналы. Как он знает все эти сигналы! Он изучал их в течение долгого времени. Звонок! Теперь он увидит командира на настоящей боевой работе.
Дизель утих. Сверху раздалась команда:
– По местам! Стоять к погружению!
Сигнал. Звенящая нота прозвучала по всей лодке.
– Открыть кингстоны!
– Есть открыть кингстоны!
Командир был еще в рубке. Следил за горизонтом.
– Заполнить среднюю!
Командир стремительно спустился в люк и задрал верхнюю крышку. На его шее виднелись брызги воды. Плечи и фуражка были мокрые. Кармышев стал у перископа. Повернул трубку. Еще раз. Ловил дымок на горизонте. Наконец, нашел.
– Так, так, – сказал он, – ясно: опять эти ворюги!
Потом достал записную книжку, что-то написал, вырвал листок, свернул его и, не отрываясь от перископа, протянул записку Василию.
– Товарищ помощник, это радисту. Пусть передаст на берег при первой же возможности. Мы сейчас уйдем глубже.
Пока Василий заглядывал в кабинку к радисту, у которого было жарко, словно в бане, пока передавал ему, сидящему с расстегнутым воротом около ламп, приказание, лодка ушла в глубину. Она, как камень, упала и остановилась, чтобы отлежаться в спокойной воде у самого грунта. Притихнуть, притаиться, пока там на поверхности пройдет чужой корабль!
Командир стоял и смотрел на приборы. На лице его было обычное выражение – немного лукавое, как показалось Василию, немного задумчивое. Но о чем говорило оно? Какие мысли рождались в это время у командира, когда уголки его губ чуть вздрагивали, как бы предупреждая об улыбке? Василий так до сих пор еще не мог узнать это, хотя каждый раз добросовестно наблюдал за лицом командира. Считая себя не плохим физиономистом, он пытливо разглядывал его, пытаясь проникнуть ему в душу.
– Побудьте-ка здесь за меня, – сказал Кармышев, взглянув на него, и ушел в свою каюту.
