Все шло своим чередом. На соседней даче крутили патефон, и квакающие звуки саксофона летели из-за зеленых гирлянд плюща, обвившего террасу. Стучал волейбольный мяч. И дочь хозяйки дачи, как и в прошедшие выходные дни, сидела в саду на скамейке и пела трогательную песенку о бедном шарманщике и его попугае, брошенных коварной Фиаметтой – уличной танцовщицей. Все шло так, как начиналось, проходило и кончалось каждый выходной день. И Алексей Федорович снова был с нею, только время словно остановилось в его глазах, устремленных на Варвару Николаевну. И она была поражена выражением этих дорогих для нее глаз. Неужели и мужчины могут испытывать такой же страх и боль перед неизвестностью? Ей хотелось крикнуть ему: «не надо, не надо!». А Юрик, вырвав свою ручонку из ее руки, кинулся к отцу. Тот быстро поднял его и прижал к себе, но глаз от жены ни на секунду не отвел. И тогда она, шевельнув головой и выпрямив ее, пошла к нему навстречу. Это был отец ее ребенка, и она почувствовала, что у нее нет больше сил сопротивляться своему чувству. Тут она вспомнила опять и то, что ей вчера говорил с таким жаром Костя… «Может быть, может быть есть такие женщины, – думала она, – которые бы не простили. Ни за что бы не простили!.. Но нет, нет, я что-то не верю, что такие есть. Тогда они сухари, сухари! Если только такие есть. А я не могу. Я же люблю!..» И она снова шевельнула головой, как бы закидывая ее немного кверху. Что-то похожее на благородную гордость от сознания красоты, искренности и непорочности своих чувств появилось у нее, но тотчас же пропало, обнаружив себя только свободным вздохом груди. Она спешила навстречу человеку, который может быть совсем и не был достоин ее любви.
– Здравствуй, Алеша. Я очень рада, что ты приехал, – сказала она. – Ты знаешь, я очень много за это время передумала. И знаешь что… Я думаю, что мне пора уже пойти работать. Ты посмотри, уже полтора года, как я бездельничаю. И ты знаешь – от этого всякие дурные мысли лезут в голову. Варишься в собственном соку… Ты ведь одобришь меня, Алеша?
Алексей Федорович понял, что породило это желание, и ему пришло в голову просить у жены сейчас же прощения, опять клясться и божиться, уговаривать… Варвара Николаевна смотрела на него очень дружественно, без подозрения и злобы. А в словах ее была не просьба разрешить ей начать работать, а настойчивая уверенность в том, что это так и будет. Карташов кивнул головой в знак согласия и сказал:
– Конечно. Отчего же не поработать. Это, пожалуй, правильно. Но ты все-таки подожди еще с месяц. У меня скоро отпуск будет. Подожди до конца лета. Ведь сможешь, Варя?
– Хорошо. Раз отпуск, так можно и повременить.
После этого он спустил мальчика на землю и они, взяв его за руки, пошли к даче. Алексей Федорович хотел ей сказать, что он перечувствовал, что он пережил за это время, за ночь, за вчерашний день. Но, посмотрев сбоку на жену, только и сказал:
– Вчера после работы я, Варя, бродил по Москве. И ты знаешь, за всякими делами и суетней мы, оказывается, ее и не видим, как следует. Ты знаешь, она просто изумительна теперь, несмотря на жару. Просто красавица. Честное слово.
Варвара Николаевна тоже посмотрела на него сбоку и ответила:
– А и у нас тут тоже много красот. Ты знаешь, мы вчера с Юрой почти весь день провели на воздухе. Были и в лесу, и у реки, везде. И так там изумительно было. Я даже подумала, что за разной спешкой и волнением мы и не замечаем, как прекрасна природа. Но вчера я ей все-таки отдал дань…
«Что же это, – подумал Карташов, – неужели же она и не думала совсем обо мне, и не страдала совсем. Нет, нет, этого не может быть. Она притворяется, притворяется». Они вошли в калитку и пошли по усадьбе. А когда Брик помчался по дорожке к террасе, Карташов остановил за руку Варвару Николаевну.
– Ты много выстрадала. Прости меня, – сказал он.
– Ты хочешь поговорить? – спросила она, прищуривая глаза и улыбаясь.
– Нет, нет, не надо говорить. Не надо этого. Я знаю, знаю все.
– Что ты знаешь?
– Все, все знаю. Я сам многое передумал. Это было все так сложно. Я не спал всю ночь.
– Почему?
– Перестань, перестань, Варя. Ты уже опять подтруниваешь. А я, вот тебе честное слово, страдал и думал.
– Может и мне дать тебе сейчас честное слово, что я тоже не спала?
Алексей Федорович посмотрел на жену и вдруг совсем некстати вспомнил поразившую его в поезде пару, а потом, внутренне приглядевшись к себе и оценив свои слова, рассмеялся. Потом он сказал:
– Да. Как же это я забыл. Костя приехал с Дальнего Востока. Вчера ели с ним мороженое… Женился парень.
– Ты, конечно, его пригласил к нам? – спросила Карташова.
– Нет, ты знаешь, это я как-то упустил из виду.
– Так поди и дай ему сейчас же телеграмму. Это же единственный твой настоящий друг. Такими людьми не швыряются.
– Да, да. Я сейчас пойду. Ты права. Я и хотел его пригласить да как-то забыл.
– Пригласи. И обязательно с женой. Пусть поживут у нас, погостят. Места хватит.
– Так я пойду сейчас же.
– Иди, иди. И дай телеграмму. Самую быструю.
