У самолета он с большим трудом ввернул в землю два крюка. К ним привязал плоскости самолета. Потом, покопавшись в моторе, закрыл его куском брезента. Отошел, проваливаясь в сугробе, отмывая руки снегом. Мальчишки разглядывали его распухшее, красное лицо и перешептывались – все это ведь было им в диковинку. Ребята надеялись, что таким зрелищем они будут обеспечены на целый день. Но не тут-то было. Летчика через десять минут и след простыл, стоило ему только сесть в сани.
Сразу же за околицей их встретил ветер. Николай потянулся закрыть мешок.
– Не надо, – сказала старуха. – Я смотреть хочу. Не верю я вам.
– У нас тут ветерок с накатом. А у вас там, наверху, небось от него тоже спасения нет? – сказал летчику возница, старый колхозник.
Николай промолчал. У него ныло лицо. Оно опять начало подмерзать, и кожа, съеживаясь, причиняла ему острую боль. Да еще его раздражало в их езде отсутствие какой бы то ни было мало-мальски стоящей скорости. Он привык к другому движению.
– Папаша, прибавь газку. Так ведь мы и к вечеру не доберемся, – с трудом шевеля распухшими губами, попросил Николай.
Возница охотно взмахнул кнутом и причмокнул.
Через минуту Николай спросил:
– А далеко ли, папаша, до железной дороги?
– У-у, брат, – затянул колхозник, – километров двадцать пять – тридцать, не меньше. Это по нынешней дороге…
– Вези прямо на станцию! – перебил его Николай, внезапно приняв какое-то важное решение.
– Как же так? Мне председатель велел только до ближней деревни.
– Давай, давай! Надо помочь больной гражданке. Ты и сам бы на ее месте попрекнул: хороша, мол, авиация, спасти не может.
– Так то самолет – железо, а тут лошадь, – обиделся старик, но, стегнув конягу, свернул с дороги.
Они обманули ветер. Он дул им теперь в спину. Он ожесточился и налетал, как индюк, но им это было уже на руку, он подгонял их.
Больная закрыла, наконец, глаза.
Николай накинул ей на лицо клапан мешка. Сам он прятался от ветра в меховой воротник комбинезона, иногда соскакивал и бежал рядом с санями, похлопывая себя рукавицами по бокам.
Но вот пошел снег, и ветер начал крутить. Слепило глаза. Коняга еле-еле перебирал ногами.
– Нет, гражданин хороший, не выйдет ничего, – сказал старик и остановился. – И сам пропаду и вас погублю. Не способно животное такую метель выдерживать.
– Так. Значит, выходит, сил у нас нет мамашу спасти?
– Погода не позволяет. Сам видишь… Есть тут у нас в стороне поселок совхозный… там у них грузовики… Да вот я вас и доставлю туда, если с пути не собьюсь…
Сказано – сделано. И вот уже летчик Николай стоит в комнате, на двери которой висит табличка «Директор». Старуха осталась в коридоре.
– Что вам? – спросил его хозяин комнаты.
– Здравствуйте! Я летчик санитарной авиации. Мне нужно доставить на станцию тяжелобольную.
– Вы ошиблись. Здесь не больница.
– Я вас и не прошу лечить. У вас ходят на станцию грузовики. Пусть подбросят меня и больную…
– Это невозможно! У нас санитарные правила. Мы возим на грузовиках овощи.
– Раз в жизни можно нарушить… На кой черт нужны правила, если человек умирает!.. Сердца у вас нет… – И Николай распахнул дверь, за которой стояли носилки.
В конце концов хозяин комнаты вынужден был схватиться за телефон.
– Хорошо, я дам сейчас распоряжение. Уходите…
Потом опять было движение, на ветру, сквозь падающий снег. Старуха стонала, когда машину подбрасывало на ухабах. А над больной – Николай.
– Потерпите, мамаша, немного осталось… Мы с вами летим прямо к цели бреющим полетом…
На вокзале, куда они прибыли уже в темноте, отмахав по морозу километров тридцать, все было забито ожидающими поезда. А поезду полагалось быть только утром, через десять часов. Старуха реагировала на это своим обычным стоном.
– Не бросайте меня!
– Вы обижаете меня, мамаша. Ну что вы заладили одно и тоже?
– Я вам не верю, – ответила больная, глядя на него тоскливыми глазами. – Вы молодой, а кому охота за старухой ходить да еще в такую погоду!
– Ах, мамаша, мамаша, какие вы глупости городите! Да разве я способен? Разве Николай Воронцин способен бросить вверенного ему больного человека? Вот я вам сейчас адрес свой напишу. Если обману, в суд можете подать.
Он с горячностью отстегнул планшетку и на обрывке белого поля карты написал адрес. Сунул клочок бумаги в мешок, в горячую сухую руку старухи.
Носилки стояли неудобно, на ходу. Люди цеплялись за них ногами и бранились. А сквозь двери пар, вылетающий на морозный воздух, врывался обратно и осаждался крупными каплями. Николай, приткнувшись было у стены, поднялся опять. «Нужно еще раз наведаться к дежурному по станции. С одного раза не проймешь».
– Там старуха лежит. Больная… У самого входа, – сказал он дежурному.
– Слышал. Ничем не могу помочь. У нас все пассажиры в общем зале.
– Но больной нужно другое место.
– Не могу нарушать правила. Если делать для всех исключения, то не будет никакой дисциплины. Вы знаете, что такое для нас дисциплина?
– Знаю. Я сам служу в санитарной авиации. Я знаю, что такое дисциплина. Покажите правила… Женщина при смерти…
