– Оставьте! Вы все приходите сюда с жалобами, а я должен ломать голову. Я уже допустил нарушение, обещав вас посадить вне очереди на поезд.
В таком духе разговор мог бы продолжаться и до прихода поезда, если бы Николай не вспомнил, что ничего еще не сообщил своему начальству. Он ринулся на телеграф. Дежурный проводил его встревоженным взглядом, начиная сомневаться…
Вернувшись, Николай не нашел носилок со своей больной. Они были перенесены в пустую холодную комнату.
Пожилой железнодорожник с большой связкой ключей в руках встретил его там:
– Это вы ей начальством будете?
– Я.
– Приказано вас сюда на постой. Не мусорьте только. Особое здесь место. Для комиссий… Если кончаться будет, меня крикни.
Николай присел на единственную стоявшую тут массивную скамью.
Больная лежала на носилках неспокойно, она пыталась вылезти из мешка. Он захотел помочь.
– Я сама, – сказала старуха, – не смотрите.
Он отвернулся и стал ждать. У старухи ничего не выходило.
Тогда он молча и решительно вытащил ее из мешка и проводил по коридору.
Потом, приведя на место, он, осторожно впихнув старуху обратно в мешок и сбегав в буфет за съестным, плюхнулся на скамью. Старуха неожиданно сказала:
– Соснул бы, сынок. Уморился ты.
– Я бы покурил, – сказал он, – да трубку любимую потерял. С тех пор и курить бросил.
– А ты сосни. Лицо у тебя намерзлось. Во сне боль отойдет.
Николай прилег, но сон не шел. Чувствовал себя словно в длительном полете, когда уже летишь в полусне и напрягаешь последние силы, чтобы следить за приборами. И, точно в настоящем полете, вздрагивал и шевелил руками и через силу улыбался, радуясь, что ему удалось по свойски разделаться со всеми серьезными препятствиями. Оставалось уже немного…
Но самая тяжелая часть путешествия началась только в поезде. И не потому, что оставалось проехать сто шестьдесят километров, а оттого, что Николая окружил такой туман рассуждений и догадок о судьбах его и старухи, что он растерялся. Люди приходили даже из соседних вагонов. Хорошо еще, что все были настроены дружелюбно. Но вот раздался и бранчливый голос:
– Умники! Везут в общем вагоне. Инфекция ведь не дремлет, она свое дело знает.
Тут даже самый кроткий возмутился бы:
– Не празднуйте труса! Больная у меня не заразная.
Но голос не унялся:
– А вам, как летчику, стыдно! Сам-то крепкий, а тут люди разного здоровья едут.
– А что, разве уж на ладан дышите? – только и оставалось, что разозлиться.
– Плюнь ты на него! – буркнул сосед. – Расскажи лучше – правда, в воздухе ямы такие?..
– Простите, что перебью, – вмешался еще один. – Они вам мамашей будут?
– Нет.
Но колесо уже завертелось:
– Тогда теща, как видно?
– Нет.
– Но родственница, надо думать?
– Да нет, чужая она мне!
– Так что же вы себя затрудняете? Вы же летчик?
– Я санитарный летчик.
– Он летчик – вроде как матрос с разбитого корабля. Сто верст пехом и все брехом! – воскрес голос в соседнем купе.
– Кого это за язык тянут? – Он поднялся и заглянул туда.
Но там все, привалившись друг к другу, спали или делали вид, что спят.
…В областной центр Николай Воронцин прибыл измотанным. Только и хватило сил, чтобы позвонить в больницу и помочь санитарам отвезти туда больную. Потом он свалился в богатырском сне, а затем вскочил и пожелал немедленно отправиться на вокзал, отказавшись лечить лицо.
– Само заживет. Пустяки! Главное – это сердце, доктор. Мне время терять нельзя… С самолетом возни еще не оберешься, – сказал он врачу, которому накануне сдал старуху и все ее документы.
– Удивляюсь я вам, голубчик, прямо удивляюсь! – похлопал его врач по плечу. – Упорный вы человек. Ведь с вас никто не спросил бы, если бы вы ее сдали в любом месте. А нам ее кто-нибудь и другой бы мог доставить. Упрямый вы, голубчик!
– Из первых рук вернее получать, чем из десятых, товарищ доктор. Могли бы ее замучить. Болезнь у нее ведь сложная. Забыл я только, как она называется.
– Сложная, это верно, голубчик. Сложная и опасная, – сказал врач и назвал мудреное латинское слово. – Вот как, голубчик.
– Так, так. Вот оно что! Вот поэтому я и спешил, – сказал Николай, попрощался и пошел на вокзал.
Почти через год в том городе, где проживал со своей сестрой Николай, шла по улице старая женщина, очень старая. Она шла и поглядывала на номера домов. В руках у нее была бумажонка с каким-то адресом.
Старуха остановилась перед невзрачным домиком. Ее бледные губы шевелились, читая его номер и проверяя по бумажке. Вошла, постучала в одну из квартир. Слышно было, как кто-то торопливо подбежал к двери. Щелкнул замок. На пороге перед старухой стояла молодая женщина с озабоченным лицом.
– Ах, я думала – почта! – сказала она.
– Здесь живет летчик? Товарищ Воронцин Николай? – спросила старуха.
– Да… пожалуйста, – нерешительно сказала женщина. Это была Маруся, сестра Воронцина. – Но только его нет сейчас дома.
– Как же это?.. А я к нему так спешила, – сказала старуха, входя в комнату. – Боялась, что улетит. Вот и улетел… Далеко ли, дочка?
– Далеко, мамаша. Вот уже десятый день пошел, как уехал. И писем еще нет… В армию его вдруг взяли… И что бы это? Уж не война ли? Тревожно как-то…
