Он вынул из кармана кисет с трубкой и вдруг заволновался и опустил руки.
– А спички?
– Пока жив, огонек найдется… Гых-гых-гых!..
Похоже было, что раненый засмеялся.
Он пошарил и достал спички.
Николай помог ему закурить, потом лег рядом на полу и принялся за свой сахар. Так они и пролежали всю ночь – один с трубкой во рту, другой с сахаром за щекой. Спали ли они? И нет и да. Во всяком случае, Николай мог бы дать руку на отсечение, что всю ночь не спал и слышал отчетливо и дальнюю артиллерийскую канонаду и пыхтение трубочки соседа. Но он бы ни за что не признался, что слышал также и свист падающего самолета и видел весь свой бой с проклятой сорокой, только шиворот-навыворот, словно бы кто об этом рассказывал с конца. В общем он мешал сон с явью.
Утро началось опять со скандала. Чуть свет Николай вскочил. Ему, может быть, и не хотелось этого делать, но руки и ноги его так окаменели, бок и спина так захолодели, что другого ничего не оставалось. Он вскочил. Раненый лежал неподвижно. Подол его халата был покрыт ржавыми пятнами. Он держал в закостеневшей руке трубку. Небритое лицо его, утонувшее в глубоком вязаном подшлемнике, было серым. Он, казалось, не дышал…
Николай заторопился. Он нашел норвежские саночки, так знакомые детям всех северных стран. Укрепил на них веревками несколько досок. Сделал для себя из полотенец лямку. И поспешил к раненому. Тут-то и разыгрался скандал.
Раненый словно и не спал. У него были большие серые глаза с нависающими над исхудавшим лицом белыми бровями. Он упрямо сдвинул их.
– Оставь ты… гых-гых… меня. Уходи один. Чего ты хочешь – и себя погубить и мне покоя не дать?
– Затянул Лазаря! Ты, друг, откуда родом?
– Вологодский. Уйди только. Не порть мне расчета.
– Плевал я на твой расчет! Не из староверов ли ты?
– Дед был. Что ты меня за язык тянешь?
– Вот откуда ты такой упрямый! Ну, а у меня дед сквернослов и безбожник был – в Саратове кули таскал. У меня тоже кость злая. Я твою занозу вытащу.
И, не давая упрямцу опомниться, Николай снял осторожно с лавки непокорный куль и понес на улицу. Раненый стонал, закусив губу. Уложив поудобнее, лейтенант привязал его к санкам широкими жгутами из хозяйских простынь. Укутал ноги одеялом.
– Ты лыжи-то… гых-гых… хоть возьми, чертушка. Под лавкой лежат, – сказал изменившимся, уже не злым голосом раненый.
Николай сбегал за лыжами. Приладил их, надел лямку, повесил на шею автомат, схватил палки и тронулся в путь.
Первые три километра были очень трудными. Там, где сам лыжник проходил, санки застревали. Нужно было сворачивать, возвращаться – ведь святым духом не узнаешь, в каком месте укрыт под снегом бурелом. Особенно доставалось раненому. Ямы и бугры словно скрывались до поры до времени, а потом внезапно бросались под полозья. И раз-раз – толчок, и готово – все уже на боку! Николая это сильно тревожило, и он решил переменить тактику. Он хотел посоветоваться со своим пассажиром, но тот сказал тихо:
– Оставь ты, прошу… гых-гых… тебя. Оставь вон в том овражке. Черт с ней, с крышей! Мне тебя жалко. Погибнешь ни за что.
Николай только махнул рукой и принялся за работу. Он оставлял теперь раненого одного и уходил искать удобную дорогу. Потом возвращался и тянул санки.
Так он отмахал примерно еще три километра. И опять они были не из легких.
Потом Николай устроил отдых. Он раскурил товарищу трубку, а сам принялся за свой сахарный запас.
Затем опять началась работа. И уже до самого вечера. А потом всю ночь с короткими перерывами на отдых. Николай все тянул да тянул. Обрывалась лямка. Он связывал и опять тянул. На открытых местах ветер бросался на него. Но Николай только подставлял ему лицо. Оно было для него теперь как бы щитом. «На, на! Рви, мечи, изверг! Ну что ты еще с ним можешь сделать?» Лицо, и правда, было как ледяная маска.
К утру Николай начал чаще делать остановки. Он бегал к товарищу и тормошил, растирал ему лицо, закутывал руки. Слушал. Пассажир жил. Стоял утренний клейкий мороз. Иней совсем на глазах оплетал своей сеткой все, что хоть чуть-чуть дышало, чуть-чуть испарялось.
Потом появилось солнце, и воздух стал суше – полегчало. Но Николаю вдруг сделалось плохо. Он только что тянул санки, как вдруг сильно забилось сердце. Толчки его были так часты, что отдавало в висках. Вот-вот, не выдержав такого бешеного темпа, оно могло остановиться, и не будет тогда ни шелеста, ни движения веток, ни дрожания воздуха. Николаю захотелось закричать от тоски. Но он только воткнул с силой палки в снег и опустил руки. Закрыл глаза. «Не нужно. Не нужно сейчас. Только не сейчас. Ведь можно повременить? Ах, как это сейчас не нужно! Только не сейчас. Ведь можно же не сейчас…»
Когда нашлись силы, Николай настороженно оглянулся. За ним следили большие серые глаза раненого. Николай подошел. Пассажир зашевелил губами:
– Ну, вези уж… гых-гых… вези, чертушка. Я тоже, небось, таким же дурнем был бы.
– Друг, ты мой, дружок! – Николай заволновался. – Я, брат, как еще тебя домчу-то! Дорогу только вот дай прощупать.
