«Вот ты опять у меня на ладони!» «Та-татата-та!» «Но этого мало. Ты опять сейчас проделаешь свой фокус. Только не буду я тебя ждать!» Николай вспотел, и на лице его появилась злая гримаса. Нога вправо, ручка вверх, вправо нога, вправо. Газ! «Я тебя встречу там, где ты не ожидаешь. – Николай докончил маневр. – Вот она…» «Та-татата-тата!» «Если уж сейчас не выйдет – больше, значит, никогда не выйдет. А тогда мне крышка». «Та-та-та…» «Вышло. Ой, вышло!» Это так же трудно, как если бы с размаху ниткой в ушко иголки… Но иногда выходит. Вот сейчас это вышло. Девятый! Девятый самолет, сбитый им с начала войны. Николай убрал газ и посмотрел вниз. Он все еще дышал боем. «Кончено. Припечаталась! Свалила две сосны… Теперь домой».
Николай проделал несколько необходимых движений: выровнял машину, потянул на себя ручку и дал полный газ. Но не произошло того, что обычно следовало за этим, – очень быстрого и вместе с тем плавного движения вверх под углом, приличным для такого самолета, как у Николая. Вместо этого машина задрожала мелкой дрожью. Вибрация! Николай моментально убрал газ… не помогло. Болезнь вцепилась и трясла, трясла стройную машину. Все сильнее и сильнее. Ручка билась в ладонях летчика. «Так! Сорока сделала все-таки свое дело. Умирая, клюнула и его…» Машина завалилась набок. Николай, оставив все, выбросился вон. И тотчас открыл парашют.
Машина упала в лес, взрыва не было. Но через некоторое время внизу безмолвно вспыхнуло пламя.
– Девять – один! Все ясно.
Только бы вернуться на базу, только бы добраться до своих…
Не зевай, не зевай, Николай Воронцин! Примечай, что делается внизу. Это тебе пригодится. Вот сосна-гигант. Ее можно отовсюду увидеть, если влезть на любую ель. А от сосны, как ты видишь, идет путь к хутору. А от хутора… У тебя же должна быть карта, проверь, цела ли планшетка…
Земля! Летчик отстегнул парашют и пошел, погружаясь по колено в снег, цепляясь носками унт за корневища и бурелом. Часто падал, и вот за широкие отвороты его теплых перчаток проникли сырость и холод. Но он был упрям. Прядь черных мокрых волос выбилась у него из-под шлема и, немедленно, замерзнув, стала царапать лоб. Ничего! Он только чертыхался и шел, выдирая ноги из слишком глубоких следов. Он оглядывался, выдерживая направление. Над вершинами деревьев за его спиной мигало пламя горевшего самолета. Сквозь чашу продирался ветер и приносил лейтенанту запах гари. Вдыхай, мол, и размышляй. Что лучше, сгореть на костре или замерзнуть в снегу?
Ему повезло. В сумерках он подошел к хутору. Вынул пистолет и пополз к домику. Там он поднялся и посмотрел в окна. Потом, крадучись, обошел дом и остановился у входа.
Было очень тихо. На снегу виднелись следы поспешного бегства обитателей хутора. Лучше всего об этом свидетельствовал большой ящик комода, выволоченный на улицу и брошенный. Вокруг него были раскиданы вещи, одежда, утварь.
Николай прислушался. Ни звука. И тогда он поставил ногу на порог и распахнул дверь.
Короткий северный день слабо, но освещал еще хутор. Освещал изгородь, сарай, дом. Совсем плохо он освещал комнаты. Их было три. Одна из них, очень маленькая, – у входа. Николай мельком заглянул в нее. Что там может быть? Это из нее торчал, застряв в дверях, комод с пустым глазом для ящика. Николай обежал остальные. Никого не было. Все было разбросано. Пусто.
Николай остановился посредине комнаты и машинально стал растирать себе щеки, нос, лоб. Ему нужно сообразить. Нужно поразмыслить. Нужно обдумать…
Хотелось есть…
Шкафчик, на который он сразу же обратил внимание, был вделан в стену и выкрашен белой масляной краской. Николай распахнул дверцы и взял первое, что попалось под руку. Глубокий четырехугольный пакет из толстого картона. И в нем мелкий, мелкий, ровный, очевидно машиной наколотый, сахар. Очень много сахару… слишком сладко. Николай прижал к себе пакет и, сидя на корточках, силился разглядеть, что же есть еще в шкафу съестного.
Тишина, даже если шуршит в руках пакет, есть все-таки тишина. Это тишина леса, тишина брошенных людьми сарая, колодца, поленницы, тишина покинутого дома. Но если появляется звук, непонятный и совсем не похожий на шуршание пакета, то это уже перестает быть тишиной. Николай склонил голову, как встревоженный петух…
В доме жил звук.
– Это кошка… Определенно кошка! – сказал громко Николай. – Конечно, кошка. Кис-кис-кис!..
Он подождал и опять позвал:
– Кис-кис. Ну иди же, киска!
И так как ему вдруг очень захотелось, чтобы у его ног появилось это теплое живое существо, то он повторил через минуту:
– Кошка!.. Как же тут у них называют кошек? Кошка! Кошка!
В ответ Николай совершенно отчетливо услышал тихий и какой-то кашляющий голос:
– Брось ты! Здесь нет… гых-гых… кошки. Брось… гых-гых… какая тут тебе кошка!
