Эти слова он почти выкрикивает. Они идут, все идут вперед, и солдаты ступают за ними, вытянув винтовки. Владислав когда-то возмущался эгоистичностью этого рослого человека, но сейчас Дмитрий и близок, и дорог ему, и понятен.
– Дай мне твою лапу, – говорит он Дмитрию.
И берет его за кисть левой руки.
– Я не умею петь, – продолжает Владислав, – но я могу кое-что тебе рассказать.
– Хорошо, – соглашается Дмитрий.
И Владислав начинает говорить. Он говорит громко, во всю силу своего голоса.
– Ты знаешь, милый, мы идем не на смерть. Ты знаешь, куда мы идем? Мы идем с тобой в Москву! Дима, мы идем с тобой сейчас по ее предместьям. Мы идем как герои. Ты слушаешь, друг?
– Да!
– И вот мы вступаем на ее улицы. Мы идем по ее широким улицам. Мы идем на Красную площадь. Мы идем дорогой героев. И вокруг нас цветы и дети. Дети, Дима, детвора. Они кидают нам цветы. Ты чувствуешь, друг, запах роз? Их кидают нам дети. Ты любишь детей, Дима?
– Раньше не очень, а теперь все равно.
– Направо, – командует внезапно офицер.
– И мы поворачиваем направо, – говорит Владислав, – этой улицей ближе пройти к Красной площади. Тут нас встречают девушки. Все – сила, все – невинность, все – любовь! Они кричат нам. Ты слышишь их приветствия?
– Да, да!
– И играет музыка. Марш – тра-та-тра-та-тра-та!
Дмитрий и Владислав идут в ногу крупным мужественным шагом. На дороге лежит изуродованный труп, и они перешагивают через него.
– А вот движется карнавальное шествие! – кричит Владислав. – Помнишь: каждый праздник были такие шествия. Это карнавал изобилия! Какие веселые лица! И на лотках несут самое лучшее. И фрукты и вина. Протягивают нам! Сколько вкусных вещей! Ты любишь цукаты, Дима?
– Нет, я люблю вишню в шоколаде!
– Что же, это тоже не плохо. Но вот все это кончается, и музыка не играет больше. Воцаряется тишина. Мы вступаем на Красную площадь. Сейчас будет самое главное. Мы имеем право на это? Да! Мы честно выполнили свой долг… И вот мы входим на площадь. О, Дима, сколько на ней красных знамен! Ветер колышет их, а в тишине слышен шелест материи. Это действительно Красная площадь, и мы идем по ней.
– Ты – настоящий художник! – говорит Дмитрий.
– Стой! – командует офицер. – Кругом!
– И мы останавливаемся, – продолжает Владислав, – и поворачиваемся. Мы как раз перед Мавзолеем. На его трибунах стоят люди. Стоят лучшие люди нашей Родины. Они приветствуют нас. Тысячи громкоговорителей разносят слова приветствия.
Офицер командует, а солдаты поднимают винтовки и начинают целится.
– И тогда мы поднимаем левые руки вверх. Они ближе к сердцу. Мы поднимаем руки и кричим громко-громко нашим дорогим товарищам.
Дмитрий и Владислав стоят с поднятыми руками. У обоих блестят глаза, а солдаты целятся, и у них от усталости и напряжения вздрагивают дула винтовок.
– И мы говорим громко на всю площадь. Дима, зачем у тебя дрожит рука? Мы говорим громко: «Тебе, великая Родина, отдаем свои жизни!»
Раздается залп, но у солдат слишком дрожали дула винтовок, и поэтому падает только Владислав. Он опрокидывается на спину и раскидывает устало руки.
– Ах ты, черт! – говорит Дмитрий.
Солдаты целятся снова, а Дмитрий делает шаг вперед и кричит им:
– Как это он говорил? Ах, да! Мы кричим: «Тебе, великая Родина…»
Но тут раздается второй залп, и Дмитрий чувствует, что его сильно ударяют сзади в спину. Он хочет оглянуться, но не может. Ему кажется, что он взлетает. Вверх! А потом падает вниз. В бездну! От этого захватывает дух, и сердце бешено бьется. Вот оно разрывается, и Дмитрий падает на Владислава. Затем сваливается вбок, и вот они уже лежат рядом, как братья.
Кругом сурово шумит листва богато одаренных здешней природой деревьев, и в свежем воздухе пахнет порохом.
Старший сержант Петр Дорохов томился. Все ему никак не удавалось закончить письмо своей Ольге. Здесь, в Заполярье, фронт был недвижим, но дела появлялись неведомо откуда, накапливались, отвлекали…
Пшенный суп с консервами сильно отдавал дымом, и по тому, как Сергей (у него были нашивки ефрейтора) заскрежетал вдруг ложкой в котелке, почувствовалось, что он рассердился. Остальные связисты угрюмо молчали, видно было, что они раздосадованы. Но второй ефрейтор – Тырлов – подумал, что в кухнях в эту ночь тоже, верно, было несладко: опытный повар так опозорился.
Сам Тырлов сегодня спал только два часа. В шесть утра его разбудил Петр Дорохов, торопя бежать за завтраком.
Даже побриться Тырлов времени не выбрал. Но баловала его судьба, как только могла. Ротный ничего не сказал, когда взглянул на ефрейтора. Волос у Тырлова был каким-то редким, мягким и белесым, и это при его голубых и ясных, несмотря на усталость, глазах, очевидно, и придавало ему вид очень молодого, хотя был он солдатом десятого года рождения.
