Тырлов, слушая Петра, сейчас же подумал о сладком и вспомнил, как этой ночью ему тоже захотелось, по старой своей привычке, заложить за щеку кусок сахару. Ночное солнце висело тогда между двух холмов. Оно так и не коснулось черты горизонта. Дымка с земли окрашивала его в красный цвет. Ветер протаскивал из-за холмов мимо солнца пушистые облака, и они становились то багровыми, то розовыми, в зависимости от своей плотности. А Тырлову этому большому ребенку, тогда почему-то приходило на ум, что в небе варится варенье, а румяные вкусные пенки плывут к нему по медленно колеблющейся от волн дорожке озера…
Тырлов сбросил с плеча железные когти и начал их укреплять на сапогах. Потом, медленно переставляя ноги, чтобы не зацепиться за камни, пошел к столбу косолапо и настороженно, как боксер. В кулаках у него были зажаты инструменты.
Солнце по-прежнему пекло. Из леса уже доносился густой запах сосновой смолы и не всегда уловимый запах нагретой солнцем самой древесины. Тырлов работал на столбе. Петр возился у бухты проволоки. Жара и безветрие создавали ту особую тишину при которой всегда так легко улавливается суетливая жизнь иного, не людского мирка. Но молчали красные цветы иван-чая, молчали мхи, сочный зеленый сфагнум и бледно-фисташковый, почти белый, сухой плаун. Безмолвен был этот цветастый мир. Только Тырлов, откинувшийся на своем поясном ремне и цепях от столба, видимо, не замечал этого обстоятельства, не придавал ему никакого значения. А Петру сколько раз приходила на память густо-звенящая, населенная кузнечиками и жуками, словно одушевленная трава, поющие от полуденного зноя и пчелиного гуда цветы где-нибудь в Подмосковье на веселых солнечных опушках. Да и на Дальнем Востоке куда веселее!..
– Слушай, – сказал он вдруг Тырлову, – а ведь опять твоя гроза наклевывается.
– И что же? – откликнулся сверху Тырлов, будто и не слыша слова «твоя».
– И то же. Опять нам дров наломает. Не хуже немца.
– Ну и пусть. Не испугает. С грозой лучше даже. Петр помолчал, потом быстро спросил:
– Ты что же – так тут, на этой земле, и век свой доживать будешь? Неужели в другие, более человеческие места не тянет?
– Так век и проживу. Вот дай только немца охолостим, – спокойно сказал Тырлов и, бросив вниз моток провода, стал, медленно передвигая то правой, то левой ногой, спускаться, с хрустом вгрызаясь железными шипами в мягкую и уже поцарапанную когтями сосну.
Петр встретил его внизу весьма язвительно:
– Ты, верно, с детства наперекор родителям привык говорить. А спроси тебя толком, спроси, так ведь живо…
– Что живо? Ну спроси, – сказал Тырлов.
– И спрошу! Вот отвечай, почему бы ты век на этой богом проклятой земле стал жить? Какая тебе в этом радость?
– А потому, что тут, по моим понятиям, человек тверже камня может стать. Вот. А ты, старший сержант, верно, мякишем желаешь остаться, друг ты ситный. Вот тебе и почему, – сказал Тырлов, отвязывая от ног когти. Он закинул их опять себе за плечи.
– Ну и характерец у тебя, – сказал, успокаиваясь, Петр и подумал: «С чего это мы действительно схватились? От жары все это». Он засмеялся: – Характерец! Черта вот-вот сломишь. Этого у тебя не отнять.
Сколько было времени, когда они закончили работу, и в котором часу явились на станцию, – ни Тырлов, ни Петр не смогли бы сказать. Круглосуточное солнце стояло в небе как бы в одном и том же прежнем положении. И только множество палевых с синеватыми краями облачков, появившихся на северо-западе, указывало, что время-то все же не стояло на месте.
Сергей встретил товарищей радостно. Он утомился от одиночества. К тому же у него ныло, горело ухо, к которому он без устали прижимал трубку. Сергей рассчитывал на смену. Но Петр и Тырлов сначала присели отдохнуть.
– Ну, – сказал Сергей, – у меня тут порядок. Как у вас?
В тишине с улицы донесся тонкий, всхлипывающий звук. Он приближался и обрастал свистом и завываниями, как лавина.
– Вот оно, – сказал Петр. – Значит – полчетвертого. Противник огонь открыл. Тырлов, за обедом, значит, можешь снаряжаться.
И тут же на улице ахнул гром – это рванул немецкий снаряд. У связистов в землянке с силой сдавило за ушами, и они невольно раскрыли рты, как рыбы, выхваченные из воды. А рама в окне вылетела на пол, зазвенели выбитые стекла. Невидимый осколок со стоном врезался в бревно наката и ушел вглубь, оставив за собой в древесине только тоненькую щелку.
За первыми прилетели еще два снаряда.
– Товарищ старший сержант, «Колокольчик» молчит. Пропала линия, – огорченно доложил Сергей.
– Врешь, не пропала! – крикнул Тырлов и обернулся к Петру. – Я побегу!
– Беги. И ты, Сергей, беги. С ним беги. Ходом, ходом давайте, – приказал Петр.
Обрыв обнаружили в километре от блиндажа. Все эти тысячу метров бежали изо всех сил. Ветки били по лицам, сучки цеплялись за ремни винтовок…
