Толково, хлебным мякишем, собрал Тырлов со стенок котелка остатки навара, ополоснул посуду и побаловался немного пустым кипяточком. Заваркой он без сладкого пренебрегал, а сахар он имел обыкновение съедать за работой в первые же дни выдачи. Как-то веселее работалось, когда за щекой таял, крошился кусок рафинада. И это тоже придавало ему сходство с пареньком-лакомкой.
На линию Тырлов вышел вместе с Петром. Тяжело легла на плечи обычная их кладь: бухта проволоки, блоки и железные когти с ремнями для лазания по соснам. Об оружии и говорить не приходилось.
На станции остался один Сергей. В военной сумятице занесло этого бывшего рекордсмена по бегу сюда, на север, вместе с Петром. И Петр немного жалел его, спасал от тяжелой работы, думал сохранить для спорта. Сергей сидел у коммутатора, прижав к уху трубку. Он был доволен своим местечком в прохладном блиндаже. Снаружи, несмотря на ранний час, было уже тяжело. Удивительная здесь, оказывается, может быть жара! Солнце давно находилось в зените и двигалось над головой плоско, словно земля была не шаром, а тарелкой. И тому, кто вылезал из блиндажа и делал хоть несколько шагов, сразу же начинало казаться, что он проталкивается сквозь сухой, высокой концентрации пар. Далекая цепь фиолетовых холмов на горизонте дрожала и как бы меняла свои очертания в белом мареве, которое не расходилось даже ночью, а так и висело сутками над болотами, озерами и речными стремнинами. А ближние холмы с синеватой и глянцевой хвоей, с рыжими пятнами накаленных солнцем скал, наоборот, казались очень четкими, подступившими вплотную. Они подавали массивной своей объемностью, как опустившиеся на землю и окаменевшие грозовые тучи. У людей крупными каплями сбегал пот, тела их томились.
Но у Сергея лоб был только слегка влажный. Он был доволен этим обстоятельством: совсем как местный, привыкшей к этой погоде человек. Вон Тырлов говорит, что такой жары будто бы не наблюдалось с тысяча девятьсот тридцать четвертого года. Кто его знает, ему виднее – он здешний.
А Тырлов и Петр уже подходили к участку, где телефонная линия еще оставалась не снятой и не перенесенной на новые места. Она тянулась поверху от дерева к дереву – соснам или елям, которые превратились в столбы, не будучи срубленными. У них были лишь спилены маковки, срезаны ветки. Изоляторы придавали уродцам некоторую техническую законченность. Линия связи шла не по шоссе, а уводила в чащу леса. И ноги связистов, находя дорогу в спутанных кустах можжевельника и среди груд белых кварцевых валунов, обламывали хрупкие, подсохшие сучья бурелома, а заодно давили и синюю, с белым налетом спелости голубику, которую не замечали глаза. Взгляды связистов не отрывались от бесконечных в своей одинаковости, убегающих по столбам проводов.
Захрустели под сапогами разбрызганные по мху свежие осколки розового гранита. В лесу, из зелени, нелепо торчали каменные ребра и целые бока выпиравших здесь из почвы горных пород. Даже из-под самых корней темно-оливковых елей камни выдвигали свои клыки. Один из них был укорочен недавним снарядом. Белые, сахарные борозды на розовом камне указывали направление разлетевшихся шматков рваного и опаленного металла.
– Ну и ну, с раздумьем сказал Петр, – какая ведь лабуда, этот Гитлер. Нащупал все-таки. С насиженного места согнал, подлец. День ли, ночь – все бросает и бросает.
– Не шибко-то. Не обкорнает, товарищ старший сержант.
– Точно… Только ведь и командный пункт с места снялся. И другие… Новые, значит, землянки будут ставить… Вот ведь как исхитрился, черт. Достал.
– Ну и хорошо. И ладно. Скорей, значит, оборвется, – сказал Тырлов желчно и с таким выражением, словно намекал старшему, что толковать о ловкости врага ему просто противно.
Удивительный характер у этого белобрысого северянина. Он словно обязал себя постоянно противоречить всему тому, что расстраивало или могло огорчить его товарищей. Он как бы искал самоутверждения в этом беспощадном сопротивлении трудностям. И та злость и почти мальчишеское, озорное упрямство, с которым он бросался на преодоление любого препятствия, эта порой преувеличенная непримиримость не сразу давали распознать его разумную и зрелую мужскую волю.
Скоро на пути Тырлова и Петра деревья раздвинулись и за далекими камнями сверкнуло озеро. На этом участке нынешней ночью, когда тут работал Тырлов, особенно сильно рвались немецкие снаряды. Они падали среди валунов и косили заросли лилово-красных цветов иван-чая, пробивали белые камни, похожие на вымытые дождями конские черепа.
– Еще денька два так попечет и ягода в самый раз поспеет. Желтеет уже, – сказал Петр. Он держал в руках веточку с морошкой, восковую и словно покрытую местами красным лаком. Множество таких же ягод светило из темно-зеленых и ржавых мхов…
