Тимофей стучит ладонью по борту грузовика, а красноармеец поворачивает и наклоняет голову, как будто прислушиваясь к чему-то другому. Тимофей вздрагивает. Где-то очень далеко протяжно ревет электрическая сирена. К ее тревожной ноте присоединяются и другие резкие, возбужденные звуки: гудки паровозов и еще какой-то свист, потом звон. А затем из всего этого хаоса звуков возникает глухой орудийный удар. Он как-бы венчает собой всю эту гамму звуков, а после него начинается новая музыка, гремят залпы зенитных орудий и трещат пулеметы. На аэродроме ревет сирена. Она начинает с высоких нот, а кончает на низких.
– Налет, – говорит часовой, как будто о чем-то самом обыкновенном.
Но Тимофей и без него знает, что это налет. Он слышал не раз эту музыку. Война опять встает перед ним во весь рост. Бой продолжается. Из штаба выскакивают летчики и бросаются к грузовикам. У них суровые, сосредоточенные лица, а на летном поле аэродрома уже летит в сторону пыль, и звенит воздух от рева моторов. Пять коротких, с низко расположенными крыльями самолетов дружно взлетают свечой в голубое небо, делают разворот, мелькают и исчезают. «Вот она, новинка, – думает Тимофей, – ну, такие догонят!». А с аэродрома срывается еще пятерка светло-серых самолетов с красными звездами на крыльях. Тимофей видит, как у них в воздухе убираются шасси. Точно соколы подбирают когти. И еще раз дрожит воздух. Новая пятерка! В этом есть какой-то ритм. Это ритм войны. Он захватывает Тимофея. Еще пятерка! Тимофей сжимает кулаки. Он поднимает их и опускает вниз, когда взлетает новая пятерка истребителей. Еще, и еще, и еще… Самолеты с ревом летят туда, где гремят орудийные залпы, туда, где город.
– В следующих пятерках должен быть и я! – шепчет Тимофей, поворачивается и взбегает на крыльцо. Он проходит через опустевшую приемную. Ничему не удивляющийся дежурный говорит:
– Теперь можно!
Тимофей входит к полковнику. Тот как раз кладет на место трубку телефона и тотчас идет из-за стола к нему навстречу. Он взглядывает на Тимофея черными, веселыми глазами и произносит:
– Прекрасно, прекрасно, я видел из окна, как Вы шли к нам. Поправились совсем? Молодцом, – он кладет Тимофею руки на плечи. – Ну, теперь надо семью навестить! Недельки на две можно. У меня здесь народу хватит.
Тимофей молчит, у него дрожат губы. И в носу что-то щиплет, словно в детстве перед тем, как зареветь. Полковник снимает свои руки с его плеч и проходит за свой стол. Он начинает там подбрасывать спичечную коробку.
– Ну, если так… тогда Ваш самолет – СНТ02, можете его принять.
– Есть! – отвечает Тимофей.
И выходит из кабинета полковника.
Бой продолжается…
Сударыня, если уж вы хотите слышать от меня что-либо интересное, то я буду говорить только о моем новом друге Хозе Панчо. Он заслуживает этого. Меня свела с ним наша война. И я позволю себе заметить, что о таком парне еще сочинят песни, чтобы распевать их в наших городах. Я расскажу все, что узнал от него самого и от его товарищей, хорошо знающих этот случай.
Видите ли, Панчо утверждает, что он родом из Кастилии, а это уже говорит само за себя. Но, уверяю вас, если бы довелось вам его увидеть, то никогда бы не подумали, что он способен на громкие дела. Я и сам не ожидал ничего подобного. Вот у меня сохранилась его старая фотография. Заметьте, это совсем мальчишка. Он и сейчас выглядит таким же, хотя всячески старается казаться пожившим человеком. Небольшого роста, но очень плотный малый. С его черноволосой головой и смуглым лицом следовало бы идти в тореро. Когда ему ребята об этом иногда говорили, он улыбался и помалкивал. А молчит Хозе частенько; порой даже думаешь, что он просто нем. Но Панчо все же признался мне, что его не волнуют ни быки, ни желтый песок арены. И это правда! Он слишком тих и скромен для всего этого. Жалко, конечно, что публика так и не увидит его в бархатных штанах и куртке, со шпагой в руке, что женщины в первых рядах не будут восторгаться его глазами и прической: он ведь очень ревниво следит за ней, отпустил даже острые бачки!
