Михаил еще до сих пор не мог выяснить, страшно ли ему здесь на границе? Вот уже два месяца, как он находится на заставе и, как любой молодой человек, желающий познать самого себя, много раз за это время задавал такой тайный вопрос: страшно или нет? И когда бывали тревоги, он забывал об этом вопросе. А в свободные часы где-нибудь в клубе, в соседней деревне или на занятиях в кружках было просто бессмысленно отвечать на него. Ясно, что тогда о страхе не могло быть и речи. И только сегодня, в этой истории с пропавшим нищим он начинает находить ответ на свой вопрос. Прислушиваясь и приглядываясь к лесу, он иногда чувствует в желудке какую-то щемящую пустоту, точно он голоден и очень хочет есть. Ему неприятно такое ощущение, потому что оно, по его мнению, и есть то самое, стыдное и нехорошее позорное чувство страха, которое всеми людьми тщательно скрывается, но иногда, помимо их воли, прорывается наружу. Кратову всегда думалось, что при настоящей опасности он не струсит. Он был слепо в этом уверен. Так же, как и в том, что не может умереть. Странная такая уверенность появилась еще в детстве, когда Михаил эгоистично, как и все дети, рассчитывал, что у него должно быть особенное тело, не подчиняющееся общим законам. И хотя теперь он уже знает, что и у него в случае ранения может литься кровь, и понимает, что от этого как раз и бывает смерть, все же где-то в его душе есть еще это упрямое и мальчишеское отрицание смерти. «Нет, я не могу так просто поверить в то, – рассуждает Кратов, – что можно как-то неожиданно выпасть из жизни. Перестать вдруг видеть и чувствовать. Со мной это не случится! Это не должно со мной произойти. Оно происходит по-моему, обычно тогда, когда все перечувствовано и пережито, передумано. Когда и жить уже надоедает. А я не хочу! Я просто не могу умереть. И не умру! Я это твердо знаю, потому что я еще очень мало видел и слышал. И сравнительно мало думал. Я еще не был у Белого моря и не был на Дальнем Востоке. И не видел нашего комсомольского города на берегу Амура. Мне так хочется побывать там… А что я видел? Еще многое и многое нужно посмотреть! И мне ничего еще не надоело. Да и вряд ли надоест. Я не понимаю, как это могут надоесть свежий воздух и солнечный свет и земля. Да если к ней приблизить глаз и рассмотреть пристально, так на всю жизнь хватит впечатлений. Чего только нет на каком-нибудь самом несчастном, чахлом клочке земли. И муравей, и трава, и жуки, и кучки мелко-мелко растертой почвы, выкинутой осами из своих хитро устроенных гнезд. А если даже и не замечать этого, то все равно придешь в восхищение от чего-нибудь другого. Разве уродливы эти цветастые осенние листья? А когда они опадут, то и зима не заставит меня думать плохо о жизни. Я буду все так же ходить и, если придется, то и ползать в белом балахоне по сугробам. И буду видеть, как в рыхлом снегу, перед самым моим носом, от дыхания начнет образовываться лунка. И снежинки при этом станут оседать, склеиваться и таять. И буду следить за границей, за этой заросшей канавкой. И снова наблюдать за этим лесом, который уже не так страшен. Зимой на ветках его деревьев нарастет тонкий и хрупкий слой снега. И мне хорошо будет видно каждое движение в лесу, потому, что снег с ветвей будет падать вниз даже от самых осторожных жестов спрятавшегося там нарушителя. А если никто не появится и не нужно будет никого задерживать, то я смогу опять думать обо всем, что ни придет в голову. И быть довольным от того, что мысли бегут легко, сами по себе, и совсем не нужно для этого напрягаться. А когда обдумаю все самое запутанное, то, сменившись с поста, возьму бумагу и повторю все свои мысли с самого начала. Напишу письмо отцу или друзьям. Но это будет еще не все. Потому что на другой день возникнут новые мысли. И снова можно будет думать, а потом, если захочется, опять писать друзьям. И так до бесконечности!
Вроде движения по огромному кругу. И никогда не надоест такое движение, потому что, честно говоря, это самое интересное и основное, что у меня есть в жизни – возможность думать. И что тут долго распространяться, хорош бы я был, если бы вдруг не смог думать. Я бы не стоил тогда и гроша ломаного. И походил бы на муравья, которому ничего кроме инстинкта не дано».
