Кратов улыбается, вспоминая своего отца. Как-то он сейчас там дома? Маленького роста, седой старичок! На его голове осталось так мало топорщащихся во все стороны волос, что когда на него смотришь против света, то видишь вокруг головы словно серебряное сияние. Да, как бы он раскричался и расшумелся, если бы узнал, что его парнишка стремится к чему-то такому, что и сам еще себе не ясно представляет. Он бы надолго расстроился и рассердился на сына. Вот почему Михаил все же кончил техникум и занялся нелюбимой профессией. Он не лодырничал, работал честно, но не чувствовал никакой радости от этого. Единственно, что ему нравилось в конторе, это хороший коллектив. Его выбрали комсомольским организатором, и он всю свою энергию отдавал комсомолу. И это сыграло свою роль в дальнейшей судьбе Михаила.
Кратова очень пугала его вынужденная холодность к работе в конторе. Он искал выхода из такого положения. Особенно его мучило сознание, что все думают, что он энтузиаст в работе, а он, наоборот, тяготится ею. Все это когда-нибудь выяснится, прорвется наружу, и ему уже не будет никакой веры. Он весьма примитивно думал тогда о своей жизни и считал, что комсомолец не должен иметь никаких сомнений. Он боялся их, а они у него были. И это расстраивало его. Но однажды судьба Кратова резко изменилась. Его как-то вызвали в райком комсомола. В комнате, кроме секретаря, сидел еще майор с зелеными петличками пограничника.
– Вот наш товарищ, о котором я говорил вам, – обратился секретарь к майору.
Тот понимающе кивнул головой и спросил Михаила:
– Вы служили в Красной армии?
– Да. Я переменник. Это территориальная часть. По одному месяцу в год отбывал в лагерях сбор… – ответил Михаил.
– Я знаю. Вы уже отбыли все сборы?
– Нет. То есть, да. Последний сбор был в этом году.
– Так. Хорошо.
И после этого майор перевел разговор на родителей, социальное происхождение и прочие анкетные вопросы. Затем майор задал ему такой вопрос.
– Хотели ли бы вы стать военным? Учиться, конечно, и так далее…
– Да!.. Хотел бы… – ответил Михаил.
Он сказал это, стараясь не медлить, не раздумывать, чтобы ни у кого в комнате не появилось мысли, будто бы он может колебаться. И вернувшись домой, он так же, стараясь говорить твердо и уверенно, сказал отцу:
– А знаешь, папа, у меня новость. Комсомол посылает меня на другую работу… Я теперь буду военным. На всю жизнь…
И после этого Михаил сел за свой стол. Он не поглядел на отца. Он хотел подумать и старался не отвлекаться от своих мыслей. С отцом, конечно, все будет в порядке. Тот ничего не скажет, потому что все это не выдумка самого Михаила. Нужно, прежде всего, самому обдумать все до конца. И Михаил понял в тот момент, какая большая перемена происходит в его жизни. Он ей искренно обрадовался. Это, пожалуй, то, что ему нужно. Вот в штатской жизни у него было одно, а теперь будет другое! Он осознал, какие важные обязательства он берет на себя перед родиной. И это волновало его. Серьезный шаг! Стать воином Красной армии! Да еще к тому же пограничником! Это очень серьезное решение. Сделаться военным на всю жизнь… Есть люди, для которых война и сражение представляют цель и смысл их действий. Они всегда думают о войне. Есть люди, которые всю жизнь хотят быть штатскими. Они добиваются этого всеми силами. И есть люди, которые понимают, что служба в армии – это долг перед родиной, и поэтому они идут, если это надо, честно и с полным сознанием своего долга становятся профессиональными воинами и принимают на себя все тяготы этого сурового дела.
Об этом всем Кратов размышлял столом. Он, помимо всего, что им было сказано майору и отцу, решил еще внутренне сам для себя, что – да, будет военным! Так случается: вперед ответишь утвердительно, а потом подумаешь и оправдаешь свое решение, которое сначала как будто вырвалось случайно. И Михаил испытывал от этого большой подъем. Кровь его волновалась. И мысли мешались. Он просидел за столом всю ночь и не заметил, как отец лег спать. И всю ночь ему тогда казалось, что небо пылает, что пылает земля, и дом их пылает, и даже грудь его охвачена пламенем. Но ему было холодно. Он дрожал той дрожью нетерпения, которую испытывают все те, кто готовится идти на подвиг.
Вот точно такую же дрожь Кратов испытывает и сейчас, когда лежит в кустах, думая, вспоминая и неустанно наблюдая за лесом, лугом и границей. Он сжимает пальцы на крепком, пахнущем оружейным маслом деревянном ложе своей винтовки и думает: «Может быть, нарушителя и нет на моем секторе. Может быть, его уже давно по-тихому отвели на заставу. А может быть, он сейчас и полезет на меня напролом. Так что не нужно теряться. Нужно ждать, ждать»…
