Художник сквозь полусомкнутые веки следил за парящим в небе орланом, завидовал птице, которая часами может парить над землёй, любоваться ею. «Мне бы так-то!» – несбыточно мечтал Вениамин Петрович, воображая себя летящим над зелёно-голубой планетой, свободного, крылатого, сильного... Глаз зорок, сердце стучит мощно и взволнованно, взмахи крыл величавы и медленны. Как это, наверно, чудесно! Он почти наяву ощутил за спиною крылья, счастливо всхлипнул, раскинул руки, но у берега кто-то звонко рассмеялся.
Плеснула волна, и с причалившего плота спрыгнул весёлый и смуглый человек.
- Спишь? – он с осуждением цокнул, качнув кудрявою головой. – Э, какая скучная жизнь, рома! Вот я живу!
Человек указал на плотик, качавшийся на воде. На нём был сооружён шатёр, и две девчонки шести-семи лет, свесив цыпушчатые ноги, плескали водой друг на дружку.
- Возьми и меня с собою, – вдруг попросился Петрович, ни разу не плававший по реке.
- Этот сурок... твой? – цыган указал на протиравшего глаза Димку.
- Сурок, – проворчал Димка. – Это мне нравится.
Увидав парящего над головою орлана, вынул ружьё, зарядил, но выстрелил мимо: цыган отбил ладонью ствол. Орлан после выстрела взмыл в вышину и скоро скрылся из вида.
- Помирать полетел, – хвастливо заявил Димка, хотя все видели, что он промазал.
- Пустая башка! Зачем в птиц стреляешь? – закричал цыган. – Они вольные, как и мы...
- Ружьё-то для чего изобрели? – огрызнулся Димка, стараясь не замечать ехидного смеха девчонок.
- Ружьё для охоты. Ты просто так выстрелил. Птицу обидел.
- Да, некрасиво, – поддержал цыгана Вениамин Петрович. – Он так чудесно парил!
- Во-от, понимаешь! – одобрительно кивнул цыган. – А этого сурка бить надо.
- Нельзя, – энергично замотал головою Димка, чувствуя, что сейчас его и впрямь могут вздуть. – Меня никогда не били.
- Ещё раз обидишь птицу – побью. Или ружьё отниму.
- Чо отнимать-то? Так отдам.
- Я в птиц не стреляю. Мать говорила, это души умерших.
- Тогда мне отдай, – попросила одна из девчонок. – Я воевать из него буду... А может, продам, когда настанет чёрный день...
- Бери. Жалко, что ли? – Димка и впрямь без сожаления отдал тяжёлое ружьё и забрался на плот. – Поплыли?
Маленькие цыганки уже дрались между собой, деля ружьё, но после окрика цыгана затихли, а через минуту что-то залопотали, и стали смеяться, указывая на Димку. Он покраснел, отвернулся.
Цыган помог художнику взойти на плот, принял у него посох и вещмешок.
- Садись, – сказал он почтительно, указав на чурку подле шатра.
Плотик от лёгкого толчка багром качнулся, выбрался на стремнину, и речка понесла его поперёк Сибири.
- Эй, ромалэ! Песню! – крикнул цыган. Девчонки, по очереди державшие дорогой «Зауэр», отложили его и тотчас завели какую-то грустную, но очень красивую песню.
Димке нравились эти люди: старый, немножечко странный художник, маленькие, с грязными ногами, цыганочки, сам цыган, весёлый и беззаботный. Цыган скосил на него огромный голубоватый белок, приложил ладонь козырьком и присвистнул:
- Три богатыря, а? Звучит?
- Звучит, – от всей души поддержал Димка.
Димке было с ними чудесно. Никто здесь не докучал чрезмерными заботами, никто не напихивал витаминами, не учил «любить человека», как тётка, быть принципиальным, как постоянно внушал отец. Всяк предоставлен себе самому. Вон даже маленьких – Файку с Зойкой – никто не воспитывает. Целый день поют или ссорятся. Или выпрашивают у Димки значки, которые он собирал три года. Цыган Тимофей ни во что не вмешивался. Смуглое, в редких оспинах лицо его редко бывает грустным. А песни разные: весёлые и печальные. Начав петь, он закрывает глаза, словно смотрит в свою душу, и там, в душе у него, наверно, огромный и прекрасный мир. Там высокое небо, под которым такая же чудная река с неухоженными, как волосы маленьких цыганок, лесами, плотик с шатром на нём, встречные и попутные пароходы, и надо всем – солнце. Оно любит цыган, и Тимофей поёт для него, славит его... И птицы зачарованно слушают, и гудят приветственно встречные суда. Мир души сливается с миром внешним. Попробуй различи, где настоящие птицы, а где птицы из Тимофеевой песни.
Тимофей не один поёт. Ему звонко и складно подтягивают девчушки. Голос цыгана чайкой падает на волну, девчоночьи голоса, как жаворонки, взвиваются в небо. И люди на проплывающих мимо судах благодарно машут певцам, а старый художник рисует их лица. По утрам он, как и всегда, следит зарю. Он никогда ещё не рисовал зарю с таким упоением. Получается что-то новое... необычайное... Может, омолодилась и посвежела душа?
- Ты не прячься, малюй, – разрешил цыган, однажды врасплох застав художника. – Ты нам не мешаешь.
И Петрович стал рисовать не таясь.
Димка, размотав удочки, насадил червяка. Уже давно хочется есть. Может, клюнет хоть одна дурёха? Вон, удочки-то какие шикарные: складные удилища, японские лески... На ушицу бы наловить! Или – на жарёху!
- Тимоша, ты ведь цыган... коней любишь... Чем река-то тебя заманила? – спросил однажды Вениамин Петрович.
- Река – тоже движенье. И – дельце одно задумал. Большущие деньги сулит!
