- Есть? Тем лучше, – криво усмехнулся цыган и подтолкнул художника локтем. – Слетай, парень, в здешнее сельцо. Купи масла, икорки, колбаску свежую. Давно я икорку не ел, с детства. В детстве тоже не ел.
Димка, не прекословя, взял у него деньги и отправился за провизией.
- Зачем гоняешь мальчонку? Я бы мог сходить, если уж срочно понадобилось, – вступился за Димку художник.
- Ему полезно... для кругозора.
Цыган вспрыгнул на плот и во всю пласть плюхнулся на живот, сквозь полусомкнутые веки смотрел на солнце, ни о чём не думая. «О чём думать? – спрашивал он себя. – Надо жить... жить, как птицы. Или как река. Течь, куда ведёт русло. Такова наша доля...»
Он запел. И, подсев к нему, запели девчонки: «Ой, да зазнобыла...» Цыгане пели, и пела река. Голос её, баюкающий и сладкий, волнами летел к берегам, откатывался, оголяя песок, на котором нотными знаками чернели коряги. Голос был многозвучный, органный. Он звал отрешиться от мелкой суетности, манил вперёд: «Туда! Туда!» Но люди не слышали его и плыли вверх и вниз, плыли, понапрасну теряя время, а река ценила каждый миг и вся, до последней капли, стремилась вперёд, на Север.
Кончилась песня цыган, а река ещё пела, и старик растроганно покачивал головой, не замечая, что по худым щекам его текут счастливые слёзы.
«Грустит старик, – вздохнул Тимофей. – О чём грустить? Что суждено, то и сбудется. Петь надо!»
Пришёл Димка и принёс «Завтрак туриста».
- Вот, там больше ничего нет, – сказал он смущённо.
- Очень калорийная вещь, – успокоил его Вениамин Петрович. – Я всегда покупаю.
- Ну да, калорийная! У нас овчарка её не ест.
- Ишь, какая привередливая! А я ем с удовольствием.
Тимофей вроде бы спал, но шляпа на его лице колыхалась: наверно от сильного дыхания.
- Тоскливо, братцы, – сбрасывая шляпу с лица, сказал Тимофей. Лицо и впрямь стало скучным, на скулах выступила желтизна. – Лежу, лежу...
- Да ведь и плывёшь тоже, – художник изумлённо уставился на цыгана: такая красота вокруг, а он брюзжит.
- Эти дурацкие комары... – ворчал Димка. – Отбою от них нет.
- Время такое. Как раз для кровососов, – Петрович упрямо защищал полюбившуюся ему здешнюю природу и от Димки, и от затосковавшего цыгана. На комаров он не обращал внимания, хотя насекомые густо облепили шею, лоб, щёки, сидели на руках. Петрович не шевелился. А Димка чесался, пыхтел, прятался под свитер, но длинные острые хоботки проникали и через толстую вязку, и тогда, скинув с себя всё, парнишка с головы до ног обливался «Дэтой» и пах сильнее, чем скипидарный завод. Через час-другой комары набрасывались с ещё большим ожесточением, находили уязвимые места, глодали. Не выдержав этой изуверской пытки, Димка плюхался в воду и, высунув наружу красный облупившийся нос, плыл, держась за обвязку.
В этом обугленном нечёсаном бродяжке тётка едва ли признала бы своего ухоженного племянника. Втиснувшись в прохладное, живое и нежное нутро реки, он блаженствовал, забыв об отце, о тётке, о времени. А время само напоминало лёгкими покалываниями в желудке, сгустившеюся слюной, звериным желанием – есть. Спутники, по обыкновению, помалкивали об этом. Перевернувшись на спину, Димка плыл на буксире и самолюбиво крепился. Он и не знал, какое это чудо – река! Вобрала в себя маленького, в сущности, ничтожного человечка, которому все внушали, что он, именно он – чудо природы, он единственно умное, совершенное существо. А вот поди ж ты: есть и ещё кое-что. К примеру, солнце над головой. Оно дружелюбно и радостно обнимает весь мир, всех видит, всех греет и каждому освещает его путь. Если бы все пути людей обозначить пунктиром, они бы переплелись, словно паутина, и попробуй тогда найти без солнца, где твоя единственная дорожка.
- А я был тут когда-то, – тихо вымолвил Тимофей. – Я лошадей тут пас... – закончил он хриплым шёпотом.
- А мы были? – осторожно, как щенята к сосцам матери, подобрались к нему Файка-Зойка.
Тимофей бросил на племяшек грустный, обеспокоенный взгляд, горько усмехнулся, но не ответил.
- У меня тут Алёна... – сказал Тимофей и подвернул плотик к берегу.
Плот ткнулся у кладбища, но Тимофей долго не решался взойти по обрыву, словно боялся, что поскользнётся и упадёт в воду. И тогда Димка первым шагнул на берег, художник придержал его, кивком указав на затихших цыган.
