- И что за страсть у людей к деньгам? – с грустью произнёс художник. Заметив, что поплавок прыгает, толкнул Димку в бок.
- Ого! Вот это удача! – завопил тот, вытащив превосходного подъязка. Цыганки захлопали в ладошки, заповизгивали.
- Я вот всю жизнь обхожусь без денег. И – ничего, не горюю, – продолжал художник.
Цыган бросил на него насмешливый взгляд: донельзя застиранная гимнастёрка, неопределённого цвета штаны и в аккуратных заплатах старые сапоги. Хм...
Но Тимофей не засмеялся. Старик и в этом одеянии был хорош, быть может, лучше, чем если бы он был в шикарном костюме. Всё чисто на нём, всё опрятно. Ничто не сковывает движений. И лицо открытое, светлое. Честное лицо честного человека.
«Он же цыган по натуре... – подумал Тимофей и проникся к старику необъяснимой нежностью. – Простая душа...»
Плотик неспешно несло на север; Димка вытащил пятого подъязка.
Трутся друг о дружку брёвна. Им что-то доверительно шепчет волна, хлопает на ветру шатёр. Плавучее жилище отражается в воде... Или – там тоже кто-то плывёт?
Димка везуч: попалась щука. Радости его нет предела. Насытившись наконец рыбалкой, он заметил взошедшее солнце и со стыдом вспомнил: «Я никогда ещё не вставал так рано!».
Петрович достал нож и принялся чистить рыбу. Тимофей подогнал плотик к берегу, а маленькие цыганки побежали за хворостом.
- Они у тебя эти, как их? Ну, которые мысли на расстоянье читают? – насмешливо сощурился Димка, не знавший неписаного правила: на привале должны трудиться все. Исключений не бывает.
- Они у меня эти, как их? – цыгане. И страсть не любят лежебок, – в том же тоне ответил ему Тимофей и принялся за костёр. Димка, покраснев, достал топорик и начал рубить хворост, который только что принесли девчонки.
- Люблю огонь, – задумчиво произнёс художник, пристраивавший на рогатины жёрдочку.
- Огонь – друг цыгана, – прокомментировал Димка и хлопнул о лоб рыбьим пузырём.
А у тебя кто друг? – значительно посмотрев на него, спросил Тимофей. Глаза его почему-то часто менялись: то были чёрными, то вдруг становились жёлто-карими. И белки, голубоватые обычно, сейчас отдавали желтизной.
- У меня? Ты... И они тоже, – хлопнув следующим пузырём, тотчас отозвался Димка.
- Цыган разборчив в друзьях, – строго осадил Тимофей, зарыв в золу несколько картофелин. – Но ты вроде парень подходящий.
- Я-то? – балагурил Димка. – Я парень что надо. Со мной можно идти в разведку.
Он слыхивал эту фразу от отца, произносившего её в минуту лёгкого опьянения.
- В разведку? Ишь ты! – помешивая уху, пробормотал Вениамин Петрович. – В разведку... Что ты знаешь об этом?
- Читывал.
- Всезнай, – Тимофей щёлкнул его по носу. – Я таких видывал.
- Ага, и в птиц метко стреляет, – захохотала Файка, окончательно сконфузив Димку.
По тракту на другом берегу мчались машины. Вот промелькнула «Волга», ещё одна... Краем уха Димка слышал, что из Москвы нагрянуло начальство. Отец, наверно, будет его сопровождать. «Как бы не столкнуться!» – думает Димка и отодвигается за кустик, словно из проходящих на больших скоростях машин кто-то может его разглядеть.
- Чего прячешься? – спросил Тимофей.
- Знакомлюсь с местностью. Местность-то, можно сказать, историческая.
- Ясное дело: ты тут был, уху варил.
- Тут люди русские пораньше нас лет на четыреста бывали, – усмехнулся художник.
- В то время ревела буря, дождь шумел, – насмешливо подхватил Димка.
- Молчи, сурок! – сердито оборвал цыган. – Дай старшим слово.
Димка собрался было огрызнуться, но смолчал и опять отодвинулся от костра.
- Тюмень-то письменный голова Данила Чулков основал, – продолжал художник. – А Ямская слобода возникла до этого. Раньше всех в ней поселился некий Кирилко. Не ведаю, кто он был: монах ли, разбойник ли... А что занимался ямщиной – знаю точно.
- Значит, цыган, – решил Тимофей.
- А может, мореход, – улыбнулся его предположению Петрович. – Известно, что кочи людей псковских и новгородских с незапамятных времён бороздили Карское море...
- Мореходы на кочах, этот – на лошади. Стало быть, цыган, – упрямо настаивал Тимофей.
- Возможно, – уступил художник. – Заслуга его ничуть не меньше. Кирилко и его собратья первыми пробивали Сибирский тракт. Вдоль тракта, вдоль рек стали расти селенья, а Тюмень была первой... Еще в начале семнадцатого века один иностранец писал: «Город собою красив и весьма изрядно укреплён. Улицы в нём широки и строены по прямой черте...»
- Ага, широки; машинам не разъехаться! – проворчал Димка, сыто отваливаясь от костра. – Вот Ленинград – это да!
- Если б город наш не горел... Там ведь и кремль был, и несколько монастырей и храмов. А дома какие строились! Всё пожары слизнули: и дома, и лавки, и кремль, и митрополичье подворье...
- Я знаю: город будет! Я знаю: саду цвесть, – лихо процитировал Димка. – Нашли о чём горевать: монастыри, лавки...
- Без монастыря обойдусь, – холодно посмотрел на него Тимофей. – А вот лавок побольше не мешало бы. Я в новом районе живу. Там людей больше, чем в старом... А на весь район две лавчонки. Да и в них шаром покати.
- Ну да! А папа говорил, что в магазинах всё теперь есть.
