После этого Тимофей исчез, никто не осудил его за бегство. Ему даже простили «сгоревшую» путёвку к Чёрному морю. Председатель считал, что цыган вернётся, и оказался прав. Вот он вернулся и пел. Ему подыгрывал на старой осине красноголовый дятел да чуть слышно подтягивали Файка-Зойка.
- У тебя карточка с неё есть? – спросил художник, когда цыган смолк. – Я бы портретик нарисовал.
- Нет у меня карточки. Просто так рисуй. Я буду рассказывать, а ты рисуй.
- Ну ладно, – вздохнул художник. – Рассказывай. Какая она была?
- Красивая, – помедлив, ответил Тимофей.
- Самая красивая, – поддержали его Файка с Зойкой, вспомнив недавно умершую мать, сестру Тимофея.
- Ну вот теперь всё ясно, – кивнул Вениамин Петрович, хоть и совсем было не ясно. Вспоминая ту единственную женщину, живущую ныне на Севере, он начал набрасывать её профиль. Она была как подсолнух, как ботичеллевская мадонна. Вся светящаяся, ласковая. Но не Алёна же... Взглянув на девчонок, он сделал лицо смуглее, покруче свёл брови, отемнил волосы, глаза и, немножко подумав, навёл с горбинкою нос.
- А я есть хочу, – сказал Димка, и все рассмеялись.
- У, прорва! – обозвала его Файка. – Разоришь весь наш табор.
- А нелёгкая эта работа – прокормить вам в пути бегемота, – согласился с ней Димка.
- Ты сурок, а не бегемот, – возразила Зойка, протягивая ему ломоть чёрствого хлеба.
Тимофей поправил могилку, обложил её дёрном... Девчонки нарвали охапку лесных цветов.
- Вот. – Вениамин Петрович ещё раз придирчиво оглядел рисунок и отдал его Тимофею на суд. – Похожа?
- Алёнушка! – восхищённо прошептал Тимофей. Он верил, что этот старый человек поймёт его с полуслова и вправду нарисует Алёну. Так и вышло.
- Она. Вылитая, – подтвердили Файка-Зойка, никогда не видевшие Алёны.
- Если это правда... – начал было Вениамин Петрович, но цыган сердито его перебил:
- Я никогда не вру... Пусть врут другие.
- Всё это так неожиданно, – смущённо мялся художник, не надеявшийся, что его творение будет горячо и безоговорочно принято. Он растроганно суетился, готовый услужить всему миру. – Сейчас я рамочку сделаю.
- Есть у меня рамочка, – раздался за спиною дребезжащий старческий тенорок. – Припас. Знал, что патрет вешать будете...
- Здорово живёшь, дедушка, – обнял старика Тимофей. Старик был сух, лёгок, но ещё прям и скор на ногу. Покивав ребятишкам и художнику, примерил рамку на крест.
- Как тут и было. Художество-то давай... Как тя по батюшке-то? – улыбнулся старик художнику.
- Вениамин Петрович.
- Гляди-ка ты! И я Петрович. Токо Сильвестр. – Вставив портрет в рамку, дедушка Сильвестр застеклил его и аккуратно прибил к кресту. – Теперь замазкой по краешку, чтоб ни единая дождинка не проникла...
Делал всё ловко и быстро. Руки его были чисты, белы, с большими синими венами. Художник залюбовался этими всё ещё крепкими и красивыми руками.
Взяв с собою детей, старики неслышно удалились. Тимофей остался один. Он знал, что там, за забором, люди; ощущал их присутствие, но не выходил. Этот час принадлежал Алёне. Шёпотом, бессвязно и горячечно он наговаривал ей те самые слова, которые сказал когда-то впервые. Потом слова перетекли в песню, и эту песню услышали все, кто хотел её услышать и кто явился сюда, чтобы послушать.
Голос Тимофея, дрожа, как струна, взбирался всё выше, выше, вот уж взлетел над осиной, вспугнув притихшего дятла, над высоченными соснами, над ястребом, парившим в небе, и всё набирал высоту и рвался из груди, в которой ему было тесно.
«Сейчас сорвётся!» – с тревогой думал Вениамин Петрович, но голос поднялся ещё выше и понёс нетленную любовь цыгана к самому солнцу.
«Горько ему... – сочувствовал старый художник, открывая для себя обыденный и всё же прекрасный мир, подаривший ему столько необыкновенных минут и дней. – А мне горько и... счастливо».
За его спиною жевал краюху Димка, шёпотом выкрикивали «ай-ай» Файка-Зойка.
И пришёл Пригожий. Стоял и слушал, и кивал огромною головою. И на обветренном лбу его, точно веточки под ветром, вздрагивали мощные жилы. Послушав песню, он что-то записал в своём стареньком блокноте, осторожно раздвинул толпу и встретил Тимофея у выхода.
- Здорово, – осторожно пожав руку цыгану, тепло произнёс Пригожий. – Совсем вернулся?
- Плыву по делу. Есть бизнес.
- Не выйдет из тебя бизнесмена. Характер не тот, – усомнился Пригожий. – А вот дизелист был бы толковый. Иди ко мне дизелистом. Или мотористом на катер.
- Якоря подняты. Видишь? – цыган кивнул на плотик. – Бизнес – это такая штука...
- Ну, плыви, – не дослушав его, перебил Пригожий. – Плыви, бизнесмен. Посмотрим, куда заплывёшь.
Не прощаясь, повернулся к Тимофею спиной и ушёл, большой, усталый и очень добрый.
- Не сердись на меня, Александр Николаич, – крикнул вдогон ему Тимофей. – Цыган я... бродяга! А ты на верёвку меня... сорвусь!
- Давно уж на верёвке. Не понял? – пригожий вернулся и, заглядывая цыгану в глаза, проникновенно вымолвил: – А ещё руки свои не ценишь. Руки-то у тебя не для бизнеса.
