Люксовые круизы 7НК всегда выходят и возвращаются в субботу. Прямо сейчас суббота, 11 марта, 10:20, и мы отчаливаем. Представьте себе день после падения Берлинской стены и если бы все в Восточной Германии были упитанны, довольны и разодеты в карибские пастели, – примерно так сегодня выглядит терминал аэропорта Форт-Лодердейла. У задней стены ряд деловитых пожилых дам в расплывчато морской форме – держат таблички с названиями: HLND, CELEB, CUND CRN. Среди них нужно (как бы объясняет мне женщина из Чикаго, пока БОЛЬШОЙ ПАПОЧКА прокладывает нам путь через толчею), среди них нужно найти деловую даму конкретно своей мегалинии и как бы коагулировать рядом, пока она ходит с высоко поднятым знаком, собирает остальных отдыхающих и ведет нарастающую эктоплазму надирцев к автобусам, что доставят нас на пирс к – как мы наивно верим – немедленному и беспроблемному подъему на борт.
Судя по всему, шесть дней в неделю аэропорт Ф.-Л. – просто обычный сонный аэропорт среднего размера, но каждую субботу он напоминает битву за Сайгон. Полтерминала – люди с багажом, которые возвращаются домой со своих 7НК. У них сирийский загар, у многих – эксцентричные и какие-то волосатые сувениры всех функций и размеров, и у всех – отрешенный остекленевший взгляд: как уверяет дама из Чикаго, верный признак Внутреннего Покоя после 7НК. Мы же, до-7НК, все бледные, нервные и какие-то неготовые к бою.
Снаружи надирскому народу велят деэктоплазмироваться и выстроиться вдоль какого-то высокого бордюра в ожидании особых чартерных автобусов «Надира». Мы обмениваемся неуверенными взглядами в стиле «непонятно-улыбаться-или-нет» с людьми из «Холланд Америка», выстроившимися на травянистой полосе параллельно нам, и обе группы подозрительно косятся на людей с Princess, чьи автобусы уже подъезжают. Носильщики, таксисты, дорожные копы с белыми патронташами и водители автобусов в аэропорту Ф.-Л. – все кубинцы. Чикагская пара пенсионеров – к четвертому люксовому круизу уже явно бывалые ветераны очередей – пробилась вперед. У второй погонщицы с «Селебрити» мегафон, и она снова и снова повторяет, чтобы мы не переживали за багаж, что он тут же последует за нами, – и я, похоже, единственный нахожу это жутковатым в свете нечаянного повторения сцены отбытия в Освенцим из «Списка Шиндлера».
Где я в очереди: я между коренастым черным курильщиком в кепке NBC Sports и несколькими людьми в корпоративных костюмах с бейджиками, нарекающими их представителями некой «Энглер корпорейшен»[163]. Далеко впереди чикагская пара пенсионеров раскрыла какой-то зонтик. В небе с юго-востока движется ухабистый фальшпотолок из барашков, но прямо над головой – только чахлые перистые облака, так что стоять и ждать на солнце – серьезно жарко, даже без багажа или ангста по багажу, а на мне по оплошности гробовщически-черный шерстяной пиджак и неуместная кепка. Но попотеть приятно. На рассвете в Чикаго было плюс восемнадцать и такое весьма бледное и бессильное мартовское солнце, на которое прямо можно смотреть. Приятно почувствовать серьезное солнце и увидеть деревья в пене зелени. Ждем мы довольно долго, и очередь «Надира» начинает клеточно делиться на кучки, потому что разговорам дали время выйти за стадию болтовни в очереди. Либо для прилетевших дневными рейсами не хватает автобусов, либо (моя теория) тот же мозговой трест «Селебрити крузес», что стоит за бешено соблазнительной брошюрой, сознательно сделал некоторые предпосадочные элементы как можно более трудными и неприятными, чтобы обострить положительный контраст между реальной жизнью и жизнью в 7НК.
Теперь мы едем на пирс в колонне из восьми чартерных «грейхаундов». Скорость нашего конвоя и странное почтение со стороны прочих участников движения придают процессии какое-то похоронное ощущение. Территория Ф.-Л. напоминает один большой гольф-корт, но пирсы круизных линий – в некоем Порт-Эверглейдсе: промзоне, выделенной под запустенье, со складами, трансформаторами, штабелями контейнеров и безлюдными парковками, заросшими мускулистыми флоридскими сорняками злобного вида. Мы проезжаем большое поле молотообразных автоматических нефтяных вышек, фелляционно кивающих головами, а на горизонте за ними – маленький обрезок ногтя блестяще-серого цвета: как я понимаю, море. На моем автобусе в ходу несколько разных языков. Когда мы подскакиваем на ухабах или рельсах, раздается массовый хор щелчков камер у всех на шее. Я никаких камер не брал, из-за чего чувствую извращенную гордость.
Традиционное место погрузки «Надира» – пирс 21. Слово «пирс», вызывавшее у меня в голове образы верфей, судовых уток и плещущейся воды, как выясняется, обозначает то же, что обозначает «аэропорт», – т. е. зону, а не конкретную штуку. Воды поблизости особо нет, как и доков, рыбного запаха или натриевого привкуса в воздухе; зато при въезде в зону пирса мы видим, как почти все небо заслоняют реально большие белые корабли.
