Все вокруг было так, как в той истории, которую только что рассказала нам дона Домингос, — того и гляди, из колючего кустарника выбежит чудовище в человеческом образе. Хриплые голоса деревьев мешались с воем ветра и хихиканьем листвы. Тощая луна отбрасывала пляшущие тени, прорезала тьму, и ее лучи задевали лица, как паутина. А вдалеке, по ту сторону нашего страха, на том берегу тихого озера, блестевшего под луной, ждала нас хижина старого Кизузы. Но и там притаился страх: домик был такой одинокий и чернел даже посреди окружавшей его тьмы, притулившись под огромными мафумейрами. Но все-таки он был нам знаком: там живет добрый, старый, слепой Кизуза, там, подняв хвост трубой, бродит кот Мурлыка. Оборотню там делать нечего: он ждет нас тут, он притаился во тьме, готовясь схватить беспечного прохожего…
И в этот миг Зито, крепкий, бесстрашный паренек, вдруг закричал — от испуга или ужаса так не кричат. За всю свою жизнь он так не кричал: Зито первым увидел на том месте, где полагалось быть входу в хижину, то, чего никто еще не видел, то, о чем мы все столько думали, — появившегося из тьмы оборотня.
Вначале показалось слабенькое желтое пламя, метавшееся из стороны в сторону, как будто оно танцевало батуке. Ветер раздувал его. Деревья застонали громче, но листва продолжала смеяться наперекор всему. И вдруг, как ни усердствовал ветер, пламя замерло, перестало колебаться и рассыпать искры. Уже нельзя было разглядеть в его пляске фигуру человека, силуэт зверя, очертание дерева. Ничего. Желтое в середине, черное по краям пламя — и больше ничего. Крик застрял у нас в глотке, три пары остановившихся глаз уставились на это чудо.
И тут мы увидели, как из хижины появляется оборотень.
Вот показались глаза; маленькое пламя стало злым и холодным сердцем, таким же губительным, как и породивший его огонь. А глаза — поначалу они были размером с игольное ушко, — узкие синие глаза стали расти и желтеть, округляться, как у кошки или леопарда. Медленно, словно оживший мертвец или бредущий по глубокому прибрежному песку зверь, столбик пламени задрожал и двинулся к двери, оскалил зубы, вырос в размерах. Между глазами вырос волос оборотня, длинный, черный, торчащий вверх. Тело оборотня терялось во тьме, потом оно согнулось, рассыпая вокруг искры, разделилось надвое: одно шагнуло к воде, другое взметнулось вверх, в черное небо, словно искало путь к нам навстречу.
Мы бросились бежать.
Лес больше не пугал нас, тьма была нам знакома.
Потом, забившись под дерево, мы стали всматриваться и вслушиваться: до нас долетал хриплый крик ягуара. А вокруг меня шелестели, свисая почти до земли, лианы — огромное дерево поскрипывало под ветром, его листья сплетались с высокой травой. У каждого дерева, у каждой травинки был свой запах; я различал в темноте и красную акацию — ее красно-желтые цветы горели, как раны, даже в темноте — и ту, с бледно-розовыми лепестками — я любил ее больше всего. Я чувствовал и чересчур сладкий аромат желтой акации, я видел, что крошечные цветки фиалки похожи на какие-то замысловатые украшения. А над всем этим возвышались, суля защиту, могучие стволы мафумейр — по ним стремительно скользили толстые зеленые ящерицы, и все остальные запахи заглушал аромат поваленного эвкалипта, лежавшего на берегу, — мы любили устраивать на нем игры.
Так мы лежали, притаившись в высокой траве: все кругом было привычное и знакомое, но страх не покидал нас. А Катита рядом со мной шептала молитвы — одну за другой, как в церкви святого Павла.
Она все молилась и молилась, и ее шепот был сейчас нам необходим: без него мы не поняли бы, что происходит вокруг. А оборотень был уже готов к нападению, он уже завершил обряд волшбы, мы слышали его неразборчивое бормотанье — так же бормотал и дедушка Кизуза, — он хотел обмануть нас, заманить к себе, потому что через озерцо перебраться был не в силах. Да, слова были похожи на те, что произносил старый слепец, а вот заговорить его голосом оборотень не смог.
Тут я почувствовал какое-то дуновение у себя на шее — словно кто-то погладил ее шелковинкой. Что это? Дыхание оборотня? Упал и скользнул по телу цветок акации? Я вскочил на ноги, столкнулся с Зито, услышал, как плачет Катита, а он отпихнул меня в сторону и заслонил собой. Я увидел, что его курчавые волосы стоят дыбом, точно он захотел походить на белого. В руках у него мелькнула рогатка, запела натягиваемая резинка. Глаза Зито вглядывались в хохочущего, бормочущего оборотня.
— Зито, не смей! — Катита бросилась к нему.
Но камень уже засвистел в воздухе… Тощая луна скрылась за тучей, лягушки перестали квакать (может быть, они в темноте всегда молчат?), ветер улетел прочь, и все во Флоресте смолкло. И тогда мы услышали небывалый, никогда еще не слыханный вопль: как будто в унисон разъяренному коту замычал бык, и стеклянные глаза оборотня разбились, не сойти мне с этого места, если вру, разлетелись на тысячу осколков.
