Никем не управляемая лодка качается на волнах и никак не пристанет к берегу, я схватил Маниньо за волосы, сжимаю светлые пряди в своих руках его нога упирается мне в грудь. Мы барахтаемся в воде, смеющиеся и счастливые, и тогда Рут серьезно и строго предупреждает меня, хотя и виду не подает, что испугана:
— Послушай, Майш Вельо! Займись лучше лодкой! Знаешь, я плохо плаваю. А вы наелись за обедом до отвала и еще резвитесь в воде…
Я прекрасно понял тебя, Рут, не притворяйся, даже не произнесенное слово можно угадать, оно уже созрело в твоем мозгу, хотя ты боишься его сказать, сердце твое щемит, я знаю; любящие женщины чувствуют близость смерти по смеху. По-твоему, мы можем умереть в воде от прилива крови, правда? Умереть и плыть после смерти неизвестно куда, покачиваясь на волнах, пока рыбы не обгложут наши трупы со вздувшимися животами, как вздулся бы твой живот, если бы ты носила под сердцем сына Маниньо, будь у вас время иметь детей, однако макута[17] жизни и макута смерти заключили между собой договор. И ты лежишь, худая и бесплодная, на кровати моей матери, устремив в потолок тусклые, невидящие глаза. Что ты увидишь там, когда придешь в себя? Будешь ли ты плакать, смеяться или тихонько запоешь трогательную песенку о любви, которую ты, тихая и просветленная, напевала своему белокурому возлюбленному на скамейке в парке Героев обороны Шавеса? Но пока еще рано, пуля не сразила Маниньо, и кровь из раны не пролилась, мы трое хохочем, лодка кренится набок, ты поднимаешь руку, чтобы подобрать растрепавшиеся волосы, и я вижу, как при этом движении поднимаются кверху твои груди цвета ореха кола-макезо. Я сажусь к рулю, ты убираешь руку с кормы, а Маниньо идет на нос и нарочито неуклюже принимается травить шкоты, парус бьется на ветру, ударяется о борт лодки — все это он проделывает только для того, чтобы задеть меня.
Пахнет морем, пахнет твоим смуглым телом, моя прекрасная почти невестка, оно впитало запах моря и водорослей, и вдруг заходящее солнце будто воспламенило на берегу холм, засаженный до середины красными акациями, и в твоем смехе мне чудится смех Марии, которая отражается в водной глади, как ты сейчас отражаешься в моих глазах и глазах Маниньо.
— Вот и она!
Почему, ну почему, когда ты приходишь к нам, ты кажешься мне королевой, я смотрю и представляю тебя в одежде XVII столетия, рядом с твоим полководцем, который даже не повернул головы, услыхав мой радостный крик, возвещающий о твоем появлении.
Пришла Рут и принесла с собой немного солнечного света — ведь уже пробило три часа — и горечь разочарования: опять появился кто-то другой, а не Пайзиньо.
Мне хочется выбросить букет белых цветов, который я раздобыл с таким трудом, но я знаю, что мама рассердится, если я явлюсь с пустыми руками, я обещал. Они помешали мне ощутить запах моря, запах, которым успело пропитаться тело Рут, когда я поднялся и подал ей стул, а она поцеловала жениха, моего младшего брата, Коко и Дино вдруг почувствовали себя опустошенными, трупы слов оказались погребенными в их ушах, ведь мулатка, почти моя невестка, олицетворяла собой не книжную премудрость, а сад жизни.
Снова в ушах у меня раздается голос Маниньо. Я знаю, что он хотел мне сказать — и не успел, и сказал уже после, а теперь мне чудится его голос в шорохе цветов, которые я ему принесу, белых цветов, и руки мулатки Рут не станут теребить их лепестки. Он хотел сказать: фанфаронство! То, что ты отказываешься любить мулаток и негритянок, — это фан-фа-рон-ство!
