Творческая судьба Карла Шпиттелера (1845–1924) необычна и поучительна. Лейтмотивом его творчества был разлад между художником и обывательским окружением, между искусством и действительностью. Этот мотив он унаследовал от своих великих предшественников — классиков швейцарской литературы XIX века Готфрида Келлера и Конрада-Фердинанда Мейера. Но то, над чем Келлер снисходительно посмеивался, Шпиттелер яростно и — особенно в молодые годы — безоглядно ненавидел. От действительности, самозабвенно воспеваемой областниками посткеллеровской формации, он бежал в высокие сферы космической мифологии, в абстрактные аллегории. От своего гимназического учителя, знаменитого историка Якоба Буркхардта, он усвоил позу высокомерного презрения к посредственности и тривиальности, осуждение толпы, «массы», неприятие прозы жизни, которой противопоставляется возвышенная поэзия и восхищение одиноким и мужественным героем прометеевского типа, призванным нести людям освобождение от засилья материализма. От Буркхардта же шли любовь к мифологии и враждебность к религии.
Несмотря на то, что эпическим даром К. Шпиттелера восторгались многие выдающиеся деятели культуры, в их числе Ромен Роллан и А.В. Луначарский, несмотря на присуждение ему Нобелевской премии в области литературы за 1919 г., этот крупнейший и безусловно своеобразнейший художник рубежа XIX–XX вв. так и не добился широкого читательского признания. Его почитают, не читая. Или читая недопустимо мало. Да, Карл Шпиттелер — одна из национальных швейцарских святынь, он непременно фигурирует в учебниках и историях литературы, нет недостатка и в посвященных ему ученых штудиях. Но дешевых, рассчитанных на массового читателя книг этого «аристократа духа» нет и не ожидается. Прежде всего потому, что сам он к этому не стремился, ему казалась подозрительной популярность в среде непосвященных, неспособных отыскать в его творениях гуманистическое ядро, услышать боль о человеке, заблудившемся в дебрях своей психологии и своих сугубо материальных интересов.
Карл Шпиттелер родился в семье высокопоставленного чиновника в городе Листале. Детские и отроческие годы всесторонне одаренного мальчика (он долго не мог решить, чему отдать предпочтение — литературе, живописи или музыке) прошли в Берне. Он изучал юриспруденцию в Базеле, затем теологию в университетах Цюриха и Гейдельберга. Однако, получив сан священника, отказался от прихода и отправился в далекую Россию, где восемь лет провел в качестве домашнего учителя — сначала в семье финского генерала на русской службе, затем в семье богатого прибалтийского барона. Зиму Шпиттелер проводил в Петербурге, наслаждаясь культурной жизнью столицы, лето, как правило, — в загородных имениях своих хозяев.
Возвратившись в 1879 г. из Петербурга на родину, Шпиттелер учительствовал, занимался журналистикой и втайне от окружающих работал над своим первенцем — грандиозной эпической поэмой в прозе «Прометей и Эпиметей» (1880–1881), в которой причудливо переплелись античная мифология и новые мистические и космические идеи. В основу эпоса положен модернизированный миф о непримиримом противоборстве между титаном духа Прометеем и жалким «материалистом» Эпиметеем. От исхода этой схватки зависят судьбы не только искусства, но и всего человечества. Символизирующий совесть человечества Прометей — не деятельный герой античной мифологии или средневекового эпоса, а человек (точнее, богочеловек), мучительно страдающий от несовершенства мира и царящей в нем несправедливости, которые он намерен преодолеть благодаря душевной неподкупности и духовному стоицизму.
Свое творение Шпиттелер опубликовал под псевдонимом Карл Феликс Тандем, что значит «Карл, обретший, наконец, счастье». Счастье, однако, было призрачным. Поэт с трепетом ждал реакции критики, жаждал признания, почестей, славы, а встретил равнодушное молчание, недоуменное пожимание плечами. Писателю И.В. Видману, другу Шпитгелера, пришлось обращаться с просьбой к Келлеру, с которым он поддерживал переписку, высказать свое мнение о произведении. Келлер дважды добросовестно прочитал поэму, но высказаться о ней публично не решился. Свои мысли он изложил в частной переписке. Келлер восхищался «самостоятельной силой и красотой изображения темных картин», подлинно эпическим языком поэмы, но недоумевал по поводу ее смысла: «Я приблизительно догадываюсь, о чем в аллегории идет речь, но я не знаю, имеет ли эта аллегория всеобщий смысл или в конце концов… поэт подразумевает себя и свою собственную жизнь. Несмотря на всю темноту и неопределенность я чувствую заключенную во всем глубокую поэзию».
