Избранные произведения полностью

В своей речи Шпиттелер требовал с одинаковым уважением относиться ко всем воюющим сторонам, ко всем без исключения нациям и народам, никому не отдавая предпочтения, сохраняя традиционный нейтралитет. В то же время он резко отозвался о политике воюющих государств, требующих от более миролюбивых соседей восхищения своими военными достижениями: «Всю мудрость мировой истории и впрямь можно выразить одной фразой: каждое государство грабит столько, сколько может. И точка. С перерывами на переваривание и приступами бессилия, которые называют «миром». Швейцарцам он советовал не доверять никому из своих соседей, будь то Германия, Франция или Италия, и с молитвенным благоговением избежавших катастрофы нейтралов наблюдать из ложи истории за кровопролитной схваткой народов, втянутых в мировую войну.

Конечно, «этот высокий акт гражданского мужества и прекрасный документ поэтической публицистики погладил очень против шерсти империализм вообще, германский в особенности» (А.В. Луначарский). Но в нем, помимо похвальной политической позиции, был и глубокий гуманистический смысл, и предостережение, обращенное к настоящему и будущему. Эта речь привлекла к Шпиттелеру внимание многих выдающихся людей, создала ему много врагов и друзей. Среди последних были Ромен Роллан и А.В. Луначарский. Смелое выступление швейцарца побудило их обратиться к его художественным произведениям. Прочитав «Прометея», Роллан был «как громом поражен радостью и волнением». Он приветствовал в лице Шпиттелера «героическую безмятежность высочайшего искусства», ставил швейцарца рядом с Гомером и Бетховеном, называл самым значительным писателем со времен Гёте. Именно Роллан содействовал тому, что Шпиттелеру была присуждена Нобелевская премия.

Карл Шпиттелер — первый (и пока последний, если не считать Германа Гессе, чья «национальная принадлежность» никак не укладывается в границы маленькой альпийской республики) швейцарский писатель, удостоенный этой награды. Надо заметить, что его имя фигурировало в списках кандидатов еще до войны — в 1912 г. эксперты по поручению Нобелевского комитета признавали его достойным награды. Но окончательное решение о присуждении ему премии за 1919 г. состоялось только в 1920 г. Дело в том, что Шведская академия сначала «зарезервировала» награду своему постоянному секретарю — поэту Эриху Акселю Карлфельдту. Но Карлфельдт решительно отклонил предложение, мотивируя это тем, что скандинавы слишком часто становятся лауреатами (в 1909 году — Сельма Лагерлёф, в 1916 — Вернер фон Хейденстам), и это может вызвать справедливые нарекания мировой общественности. Таким образом, премия за 1919 г. была присуждена Шпиттелеру только в 1920 г., одновременно с Кнутом Гамсуном, лауреатом 1920 г. Конкурентами Шпиттелера были крупные мастера слова — англичанин Джон Голсуорси, поляк Владислав Реймонт (удостоены премии позже), австриец Гуго фон Гофмансталь, датчанин Георг Брандес и др. Общественность с одобрением встретила присуждение премии за «глубину и внутреннее богатство творчества» Карлу Шпиттелеру.

В каком-то смысле Шпиттелеру даже повезло с отсрочкой: в связи с присуждением премии за 1919 г. немецкому химику Фрицу Хуберу (его открытия использовались немцами в военных целях, и это вызвало возмущение членов бывшей антигерманской коалиции) на торжествах в Стокгольме отказались присутствовать дипломатические представители стран Антанты; не было на церемонии и королевской семьи — по причине смерти принцессы Маргариты. Однако в следующем году уже сам Шпиттелер из-за болезни не смог приехать в Стокгольм и произнести Нобелевскую речь. Все, что можно было сказать по этому поводу, он уже высказал в своем знаменитом выступлении перед «Новым гельветическим обществом».

У А.В. Луначарского открытие Шпиттелера (импульс исходил от Роллана) вызвало «чувство глубочайшего восторга». Отбросив все дела, он в течение восьми месяцев занимался «швейцарским великаном» — переводил его стихи, эпос «Олимпийская весна» и роман «Имаго», писал о нем критическую работу и собирался издать «Избранное» Шпиттелера на русском языке, в России.