Однако отъезд Виктора — не просто бегство, не просто поражение. Это еще и победа над филистерским миром, подлинное
И все же автор «Имаго» не укладывается в рамки неоромантики. Несмотря на наличие в образе Виктора биографических черт его создателя, перед нами все же не автопортрет Шпиттелера, а, скорее, «портрет художника в молодости», созданный зрелым мастером. Героя и его творца разделяет дистанция в двадцать лет. Эта дистанция позволяет автору внести элементы иронии в свое отношение к проблемам молодого человека и тем самым смягчить сентиментальный пафос выступлений заносчивого «Тассо среди демократов», показать, что высокомерие и чванливость молодого человека — всего лишь форма самозащиты, оборотная сторона чувства неполноценности, прежде всего неполноценности социальной: его бывшие школьные товарищи уже имеют солидные бюргерские профессии, положение в обществе и высокие доходы, а тридцатичетырехлетний Виктор все еще ходит в вундеркиндах, да к тому же страдает по замужней мещаночке, которая любит взбитые сливки и обожает любительские спектакли. Ироничный, временами саркастически-поддразнивающий тон повествования создает эмоционально-оценочную дистанцию по отношению к герою.
Хотя Виктор в трактовке Шпиттелера — это типично неоромантический герой, спутавший в результате временного помрачения ума возвышенный идеал с «призрачным образом» земной женщины, но в финале избавляющийся от наваждения и увековечивающий разрыв между искусством и жизнью, сам писатель, как видно уже из его отношения к своему герою, отнюдь не стремился к закреплению этого разрыва, а мечтал о его преодолении. Его связи с реалистическим искусством своего времени просматриваются не только в романах и повестях, но и в эпических произведениях — как символико-аллегорические параллели к действительности и внутреннему миру противостоящего ей героя. Ни в художественных произведениях, ни в публицистике Шпиттелера не найти и следа гимнов разрушению и смерти, любования распадом, человеконенавистнических идей. Он был невосприимчив к опасным для рядового обывателя проповедям базельского философа Фридриха Ницше, с которым переписывался и поддерживал вполне дружелюбные отношения, правда, осложненные под конец разногласиями нравственно-этического порядка. Идеи аморализма, вседозволенности, как бы убедительно и красочно они ни обосновывались, были абсолютно чужды Шпиттелеру.
Сам Шпиттелер относил себя, однако, не к реалистам, а к «идеалистам», к экстатикам-визионерам, опирающимся на возвышенные мечты и видения. «Какова личность, таковы и видения, — писал он. — Невозможно представить, чтобы незначительному человеку являлись значительные видения, а продувного карьериста одолевало поэтическое вдохновение. Маловероятно, чтобы драматическому поэту виделись эпические сцены, а эпику — драматические. И уж, конечно, натуралисту вряд ли явится видение Зевса, а идеалисту — образ пьяной компании».
В швейцарской литературе Шпиттелер стоит особняком. Взлет его славы вызван не литературным творчеством (поза непризнанного гения никогда не пользовалась почетом у занятых земными делами швейцарцев), а одним-единственным политическим выступлением — произнесенной в декабре 1914 г. в цюрихском отделении «Нового гельветического общества» речью «Наша швейцарская точка зрения», в которой сторонившийся политики эпик неожиданно для многих выступил против германофильских настроений в немецкоязычных кантонах и призвал к сплочению всех языковых зон Швейцарии под федеральным знаменем.
