— Помогаешь?
— Слушай, я уже говорил, что не имею формы. Говоря строго, я — метафизический абстрактный объект. Могу принимать любую форму, любой облик, не являясь при этом субъектом. А для того, чтобы исполнить что-то реальное, требуется субъект.
— Значит, я сейчас субъект.
— Точно, — согласился Полковник Сандерс.
Они не спеша шагали по тропинке через лесок, пока не вышли к небольшой молельне, сооруженной под кровлей толстенного дуба, ветхой, старой, заброшенной, без всяких украшений. Казалось, люди забыли о ней, оставили на произвол судьбы и погоды. Полковник Сандерс посветил фонарем.
— Камень там. Открывай дверь.
— Да ты что? — покачал головой Хосино. — Разве можно вот так в храм залезать? Чтобы проклятие накликать? Нос и уши отвалятся.
— Ничего. Все нормально. Давай, открывай. Никто тебя не проклянет. И нос твой никуда не денется. И уши. Откуда у тебя такие замшелые представления?
— Папаша, а может, ты сам откроешь? Не хочу я лезть в это дело…
— Ну и тупица… Я же говорил: я не субъект, а всего лишь абстрактное явление. Сам я ничего не могу. Зачем тогда я тебя сюда притащил? Зачем такое удовольствие обеспечил? Это ж надо — целых три раза, и за такую плату!
— Да, правда. Такой кайф словил… Но все-таки как-то не по себе. Мне дед, сколько себя помню, всегда говорил: храм — это храм… И чтоб ни-ни…
— Ишь, деда вспомнил. Такой ответственный момент, а ты мне свою деревенскую мораль под нос тычешь. Времени на это нет.
Ворча что-то себе под нос, Хосино с опаской отворил дверь. Полковник Сандерс посветил внутрь фонариком. Там действительно лежал старый круглый камень, похожий, как и рассказывал Наката, на рисовую лепешку. Размером с пластинку, белый, плоский.
— Неужели тот самый? — спросил парень.
— Ага! — подтвердил Полковник Сандерс. — Вытаскивай его сюда.
— Погоди, папаша. Это ж воровство получается.
— Да какая тебе разница? Подумаешь, камень какой-то. Никто и не заметит. Кому до него дело?
— Но это ведь Божий камень. Бог обидится, если мы его утащим.
Полковник Сандерс сложил руки на груди и пристально посмотрел на Хосино.
— А что такое Бог?
Парень задумался.
— На кого он похож? Чем занимается? — наседал Полковник.
— Точно не знаю. Но Бог есть Бог. Он везде. Смотрит, что мы делаем, и судит, что хорошо, что плохо.
— Вроде футбольного судьи, что ли?
— Ну, что-то в этом роде, наверное.
— В трусах, со свистком и с секундомером?
— Давай все-таки полегче, папаша, — сказал Хосино.
— Японский Бог и иностранный — они кто? Родственники или враги?
— Да откуда мне знать?
— В общем так, Хосино-тян. Бог живет только в сознании людей. А в Японии — и к добру, и не к добру — он очень изменчивый. Вот тебе доказательство: император до войны был Богом, а как приказал ему генерал Дуглас Макартур, тот, который оккупационными войсками командовал: «Побыл Богом и хватит», — так он сразу: «Есть. Теперь я как все, обыкновенный». И конец. С 1946 года он уже не Бог. Вот как с японским Богом разобрались. Стоило американцу в форме, черных очках и с дешевой трубкой в зубах что-то приказать, и все изменилось. Сверхпостмодернизм какой-то. Скажут: «Быть!» — будет. Скажут: «Не быть!» — не будет. Поэтому меня это все не колышет.
— Угу.
— Так что давай, тащи. Всю ответственность беру на себя. Я хоть не Бог и не Будда, но кое-какие связи у меня имеются. Похлопочу, чтобы тебя никто не проклинал.
— Ты, правда, это… насчет ответственности?
— Я же сказал, — отрезал Полковник Сандерс. Хосино вытянул руки и осторожно, будто имел дело с миной, приподнял камень.
— Тяжелый, однако.
— Это же камень, а не тофу.
— Не-е. Даже для камня тяжеловат. И чего теперь с ним делать?
— Забирай. Под подушку положишь. А потом делай с ним, что хочешь.
— Что же, мне его до рёкана тащить?
— Поезжай на такси, если тяжело, — предложил Полковник Сандерс.
— А можно его так далеко уносить?
— Хосино-тян! Все материальные объекты находятся в движении. Земной шар, время, понятия и представления, любовь, жизнь, вера, справедливость, зло… Все течет, все изменяется. Нет ничего, что сохранялось бы вечно в одном и том же месте и в одной и той же форме.
— Ага…
— Поэтому камень сейчас только временно здесь лежит. И от того, что ты маленько поможешь его перемещению, ничего не изменится.
— И чего в этом камне особенного, а, папаша? Самый обыкновенный, облезлый какой-то.
— Если говорить точно, камень сам по себе ничего не значит. Обстановка чего-то потребовала и случайно этот камень подвернулся. Русский писатель Антон Чехов здорово сказал: «Если на стене висит ружье, оно обязательно выстрелит». Понял?
— Нет.
— Да куда тебе, — заявил Полковник Сандерс. — Я и не думал, что поймешь, но решил спросить. Ради приличия.
— Вот спасибо.
— Чехов вот что хотел сказать: Неизбежность — понятие независимое. У него другое происхождение, нежели у логики, морали или смысла. В нем обобщены ролевые функции. То, что необязательно для выполнения роли, не должно иметь места, а что обязательно — должно. Это драматургия. Логика, мораль, смысл рождаются не сами по себе, а во взаимосвязи. Чехов в драматургии разбирался.
— А я совсем не разбираюсь. Мозги сломаешь.
