Кивнув, я встал со стула и направился к двери. Но что-то остановило меня. Я замер, обернулся, подошел к Саэки-сан и поднес руку к ее волосам, коснулся маленького уха. Я не мог не сделать этого. Саэки-сан изумленно подняла на меня глаза и, поколебавшись, накрыла своей рукой мою.
— Так или иначе, а ты со своей теорией очень далеко метишь. Понимаешь?
Я кивнул.
— Понимаю. Впрочем, достаточно одной метафоры, чтобы расстояние до цели стало намного короче.
— Но мы с тобой ведь не метафоры.
— Конечно, — сказал я. — Однако за счет метафор разрыв между нами можно здорово сократить.
Не сводя с меня взгляда, Саэки-сан опять еле заметно улыбнулась.
— Это самое своеобразное суждение из всех, что мне приходилось слышать до сих пор.
— В мире все немного своеобразно. Но мне кажется, я приближаюсь к истине.
— Каким образом, интересно? Реально к истине в переносном смысле? Или в переносном смысле к реальной истине? Или это процесс взаимодополняющий?
— Как бы то ни было, а терпеть здесь тоску эту я больше не могу, — сказал я.
— Я тоже.
— Тогда получается, вы здесь собираетесь умирать?
Она покачала головой:
— Я бы не сказала, что собираюсь. Просто жду здесь смерти. Вот и все. Вроде как сижу на лавочке и жду, когда поезд придет.
— А когда он придет, вы знаете?
Она убрала свою руку, коснулась пальцами век.
— Знаешь, я уже порядком пожила на этом свете. Поизносилась. Не покончила с жизнью, когда надо было. Почему-то не смогла, хотя понимала, что дальше жить бессмысленно. И в итоге стала заниматься здесь всякой ерундой, чтобы просто убить время. Мучила себя и других. Это расплата за все. Или проклятие. Когда-то я открыла для себя сверхидеал, после чего оставалось лишь смотреть на себя свысока. Это мое проклятие, от которого нет спасения, пока я жива. Поэтому смерть мне не страшна. И отвечая на твой вопрос, могу сказать:
Я снова взял ее за руку. Чаши весов колебались. Достаточно совсем легкого усилия, чтобы склонить их на одну сторону. Надо думать. Надо что-то решать. Сделать первый шаг.
— Саэки-сан, а вы могли бы переспать со мной?
— А если я по твоей теории все-таки твоя мать?
— Мне кажется, все, что находится в движении, имеет в этот момент двойной смысл.
Саэки-сан сказала, подумав:
— Но в моем случае это, наверное, не так. Я поэтапное движение не признаю. Для меня или всё — сто процентов, или ничего — ноль.
— И вы знаете, что выбрать?
Она кивнула.
— Можно вопрос, Саэки-сан?
— Какой?
— Где вы отыскали те два аккорда?
— Два аккорда?
— Из «Кафки на пляже».
Она посмотрела на меня.
— Они тебе нравятся?
Я кивнул.
— В одной старой комнате, очень далеко. Дверь тогда была открыта, — тихо проговорила Саэки-сан. — Очень-очень далеко.
Она закрыла глаза и вернулась к своим воспоминаниям.
— Когда выйдешь, прикрой за собой дверь.
Я повиновался.
После закрытия библиотеки Осима посадил меня в машину и отвез поужинать в рыбный ресторан неподалеку. Из широких окон ресторана открывался вид на вечернее море. Кто-то живет там, живность всякая, подумал я.
— Тебе хорошо бы изредка выбираться из библиотеки, чтобы хоть поесть как следует, — сказал Осима. — Вряд ли полиция будет тебя здесь искать. Не нервничай. Давай расслабимся немного.
Мы съели по большой тарелке салата и заказали на двоих паэлью.
— Мечтаю как-нибудь в Испанию съездить, — поделился со мной Осима.
— А почему в Испанию?
— Повоевать.
— Так война же давно кончилась.
— Знаю. Лорка погиб, а Хемингуэй жив остался, — продолжал Осима. — Но мне же никто не может запретить отправиться в Испанию на войну.
— В переносном смысле? — вставил я.
— А как же еще? — скривился Осима. — Разве может человек неопределенного пола, гемофилик, который и за пределы Сикоку почти не выбирается, по-настоящему поехать в Испанию?
Мы объедались паэльей, запивая ее «Перрье».
— Про дело моего отца что-нибудь слышно? — спросил я.
— Особого продвижения незаметно. По крайней мере, в газетах об этом почти ничего. Если не считать казенных статей с соболезнованиями в разделах «Искусство». Следствие, видимо, зашло в тупик. К сожалению, с раскрываемостью преступлений у нашей полиции все хуже. Падает вместе с курсом акций. До того докатились, что пропавшего сына найти не могут.
— Пятнадцатилетнего мальчишку.
— Сбежавшего из дома, с хулиганскими наклонностями и заскоками, — добавил Осима.
— А как с теми случаями, когда что-то с неба валилось?
Осима покачал головой:
— Здесь тоже вроде затык. Пока больше ничего не падало. Разве что позавчера гром грянул. Так грохотало… По высшему разряду.
— Значит, все успокоилось?
— Похоже на то. Хотя, может быть, мы просто в оке тайфуна.
Я кивнул и, взяв с блюда ракушку, вынул вилкой моллюска и съел. Пустую ракушку положил на специальную тарелку.
— Ну как твоя любовь? Не прошла еще? — поинтересовался Осима.
Я покачал головой.
— А как у вас, Осима-сан?
— Ты что имеешь в виду? Любовь?
Я кивнул.
— Что за бестактный вопрос! То есть тебя интересуют любовные похождения извращенца-гомосексуалиста, скрашивающие его личную жизнь и бросающие вызов обществу?
Я кивнул. Осима тоже.
