— У меня есть партнер, — сказал он и с серьезным видом отправил в рот моллюска. — Такой страстью, как в операх Пуччини, мы не горим. Как сказать… Соблюдаем дистанцию. Встречаемся нечасто. Но, как мне кажется, очень хорошо понимаем друг друга.
— Понимаете?
— Гайдн, когда музыку сочинял, всегда надевал роскошный парик. Даже пудрой его посыпал.
Я с удивлением посмотрел на Осиму:
— Гайдн?
— Без этого у него ничего хорошего не получалось.
— Почему же?
— Не знаю. Это проблема Гайдна. И его парика. Другим людям этого не понять. И не объяснить.
Я кивнул.
— Осима-сан, а когда вы один, вы думаете об этом человеке? Вам бывает тяжело?
— Само собой, бывает. Временами. Особенно в то время года, когда на небе луна кажется голубой. Особенно, когда птицы улетают на юг. Особенно…
— А почему —
— Потому что когда кого-то любишь, ищешь то, чего тебе недостает. Поэтому когда думаешь о любимом человеке, всегда тяжело. Так или иначе. Будто входишь в до боли родную комнату, в которой очень давно не был. Это же естественно. Не ты первый открыл это чувство. Так что патента не получишь.
Не выпуская вилки из рук, я поднял на него взгляд:
— В старую родную комнату, которая далеко-далеко?
— Вот-вот, — сказал Осима и ткнул вилкой воздух. — Хотя это, конечно, метафора.
Вечером в начале десятого пришла Саэки-сан. Я сидел на стуле в своей комнате и читал, когда на стоянке затарахтел ее «гольф». Мотор смолк, хлопнула дверца. Послышался звук неторопливых шагов, смягченный каучуковыми подошвами. Наконец раздался стук в дверь. Я открыл и увидел Саэки-сан. На этот раз она не спала. На ней была рубашка в мелкую полоску и джинсы из тонкой ткани. На ногах белые парусиновые туфли на толстой подошве. Первый раз я видел ее в брюках.
— Старая милая комната, — проговорила она. Остановилась перед висевшей на стене картиной. — И картина тоже.
— А вид? Наверное, это где-то здесь, поблизости?
— Тебе нравится?
Я кивнул.
— Кто ее нарисовал?
— Один молодой художник. Тем летом он жил здесь, у Комура. Малоизвестный. Тогда, по крайней мере. Вот и не помню, как его зовут. Но парень был хороший, и картина, как мне кажется, очень удалась. Есть в ней какая-то сила. Я подолгу сидела с ним рядом, глядя, как он рисует, и в шутку давала разные советы. Мы с ним подружились тем летом. Как же давно это было! Мне тогда исполнилось двенадцать. И мальчику на картине столько же.
— И писал ее художник, похоже, где-то здесь, на берегу.
— Знаешь что? — предложила Саэки-сан. — Пойдем погуляем. Я тебя туда отведу.
Мы вышли на берег моря. Миновали сосновую рощу и зашагали по вечернему песчаному пляжу. Сквозь клочья облаков половинка луны проливала свет на вялые волны, нехотя накатывавшие и растекавшиеся по берегу. Саэки-сан села на песок. Я устроился рядом. Песок еще хранил дневное тепло. Она показала на место у линии прибоя, будто прикидывая ракурс.
— Вон там. А рисовал он отсюда. Разложил шезлонг, посадил в него мальчика. Поставил вот тут мольберт. Я хорошо помню. Вон остров… Совпадает?
Я глянул в ту сторону, куда показывала Саэки-сан. В самом деле, остров вроде на месте. Как на картине. Однако сколько я ни всматривался, ощущения, что это — то самое место, не возникало. Я сказал об этом Саэки-сан.
— Многое теперь не так, — согласилась она. — Все-таки сорок лет прошло. Естественно, рельеф стал другой. Волны, ветер, тайфуны… Конечно, побережье меняется. Песок ветром сносит. Но ошибки быть не может. Это здесь. Я и сейчас все четко помню. И еще — в то лето у меня впервые случились месячные.
Мы умолкли и в тишине смотрели на берег и море. Облака меняли очертания, расплываясь темными пятнами по залитой лунным светом воде. Сосны так шумели под налетавшим время от времени ветром, что, казалось, метлами по земле скребет целый отряд дворников. Я зачерпнул горсть песка и смотрел, какой медленно просачивается сквозь пальцы, стекая струйками на землю и сливаясь с другими песчинками, как уходящее безвозвратно время. Я снова и снова запускал руку в песок.
— О чем ты сейчас думаешь? — спросила Саэки-сан.
— О том, чтобы поехать в Испанию.
— Зачем? Что там делать?
— Вкусной паэльи поесть.
— И только?
— Повоевать.
— Да там война шестьдесят с лишним лет как кончилась.
— Знаю, — сказал я. — Лорка погиб, а Хемингуэй жив остался.
— И все-таки хочется повоевать?
— Мост подорвать, — кивнул я.
— Полюбить Ингрид Бергман.
— Но на самом деле я здесь, в Такамацу, и полюбил вас.
— Ну ты скажешь…
Я обнял ее за плечи.
Она прижимается к тебе. Время идет.
— А знаешь, здесь со мной это уже было. Когда-то давно. На этом самом месте.
— Знаю, — говоришь ты.
— Откуда? — спрашивает Саэки-сан и смотрит на тебя.
— Я тогда был здесь.
— Мост здесь взрывал?
— Взрывал.
— В переносном смысле?
— Само собой.
Ты обнимаешь ее обеими руками, привлекаешь к себе, ваши губы сливаются, и в твоих объятиях силы покидает ее.
— Все мы видим сон, — говорит Саэки-сан.
Все видим сон.
— Зачем ты умер?
— Я не мог не умереть, — отвечаешь ты.
