— Права, обязанности… Давай ты не будешь говорить таких слов? А то прямо не разговор, а дебаты о поправках к конституции.
— Ладно, — согласился он. — Я и правда выбрал не те слова. Но повторяю: человек я очень простой. С такой занозой в сердце могу и не справиться.
Сара помолчала еще немного. Он представил, как плотно, должно быть, сейчас сжимаются ее губы у телефонной трубки.
Потом она заговорила — неожиданно тихо.
— Ты совсем не простой. Ты просто привык о себе так думать.
— Возможно, ты и права. Сам я в этом разбираюсь плохо, но стараюсь, по возможности, ничего не усложнять. Особенно в отношениях с людьми. Такой у меня характер. Несколько раз я уже сильно обжегся и не хочу, чтобы это повторилось снова.
— Хорошо, — сказала Сара. — Ты спросил меня искренне. Так же искренне я тебе и отвечу. Но прежде, чем это произойдет, ты не мог бы мне дать немного времени?
— Сколько?
— Ну… дня три. Сегодня воскресенье, так что, думаю, в среду я смогу с тобой встретиться. И ответить на твой вопрос. В среду вечером ты свободен?
— Да, — отозвался он не задумываясь. Сверяться с ежедневником не было смысла. После каждого захода солнца он, как правило, никому ничего не должен.
— Вот и поужинаем вместе. И поговорим обо всем. Откровенно. Идет?
— Идет.
И оба положили трубки.
В ту ночь ему приснился очень странный сон. Он сидит за роялем и исполняет сонату. Рояль новый, огромный — белые и черные клавиши разбегаются влево и вправо чуть не до бесконечности. На пюпитре перед его глазами — огромные листы с нотами. Женщина в обтягивающем черном платье стоит рядом и длинными бледными пальцами переворачивает страницы. Очень быстро и очень вовремя. Ее черные волосы ниспадают до поясницы. Вокруг все тоже черно-белое. Никаких оттенков.
Автор сонаты ему неизвестен, но сочинение просто гигантское. Партитура — толщиной с телефонный справочник Токио[250]. На страницах черным-черно от мелких закорючек. Сложнейший шедевр, требующий большого исполнительского мастерства. Цкуру видит эти ноты впервые в жизни. Но с первого взгляда схватывает суть и логику мира, который они выражают, и превращает их в звуки. Примерно так же, как навскидку считывает трехмерный чертеж какого-нибудь вокзала. Вот такой у него особый дар. Его гибкие, тренированные пальцы проносятся по клавиатуре из конца в конец и обратно. У него потрясающий опыт игры. В безбрежном океане нот он ориентируется лучше кого бы то ни было.
Он играет, не думая и не напрягаясь, и все его тело пронизывают сполохи вдохновения — призрачные, как летние молнии в послеобеденную грозу. И хотя технически эта музыка невероятно сложна, звучит она очень камерно и интимно. Именно так — непосредственно, чувственно, объемно — и должна выражаться в трехмерном пространстве человеческая жизнь как она есть. Ибо это важнейшее явление природы ничем, кроме музыки, не воспроизвести. Цкуру очень гордится тем, что его пальцы на такое способны. И его спина изгибается в радостном экстазе.
Вот только — увы! — публика, сидящая перед ним, обо всем этом даже не думает. Его слушатели нетерпеливо ерзают на своих местах и зевают от скуки. Краем уха он слышит, как елозят по полу кресла, то справа, то слева раздается чей-нибудь кашель. Как это ни ужасно, ценности этой прекрасной музыки им понять не дано.
Все это происходит в каком-то огромном дворцовом зале. Гладкий мраморный пол, высокий арочный свод. Солнечные лучи проникают в зал через витражи в потолке. Слушатели — похоже, придворные — восседают в роскошных креслах. Человек пятьдесят. Особы ухоженные, благородные. Наверняка прекрасно образованны. Но постичь совершенство этой музыки, увы, не способны.
С каждой минутой публика галдит все громче. И вскоре музыки не расслышать даже ему самому. Он различает лишь преувеличенный до гротеска ропот толпы, громкий кашель и недовольные восклицания. И тем не менее взгляд его продолжает скользить по нотам, а пальцы, как пришпоренные лошади, все скачут и скачут по клавишам.
И тут он наконец замечает: у женщины в черном платье, переворачивающей ему ноты, — по шесть пальцев на каждой руке. Шестые — размером примерно с мизинцы. У Цкуру перехватывает дыхание, грудь сводит жестокой судорогой. Он хочет взглянуть на женщину рядом с ним. Кто она? Знакомы ли они? Но пока соната не окончилась, он не может оторваться от нот. Даже если эту музыку не слушает больше никто…
На этом Цкуру проснулся. Зеленые цифры будильника у изголовья показывали 02:35. Он весь в поту, а сердце все колотится в ритме той странной сонаты. Он выбрался из постели, стянул пижаму, вытерся полотенцем, надел трусы и майку, перешел из спальни в гостиную, сел на диван. В кромешной тьме подумал о Саре — и горько раскаялся за то, что наговорил ей по телефону. Какой дьявол дернул его за язык?
Мучительно захотелось тут же позвонить ей и взять все слова обратно. Но, во-первых, уже три часа ночи, а во-вторых, что сказано, то сказано, и забыть это Саре теперь уже не удастся, как ее ни проси. Как ни ужасно, похоже, он потерял ее навсегда.
