— Переходить для меня было забавой. А ещё полезным опытом, потому что меня окружали разумные люди, которые понимали, что делали, мудро распоряжались своим даром и соблюдали меры предосторожности. Но потом случился День перехода, и вдруг каждый недоумок с Переходником научился попадать в последовательные миры. И что ты думаешь? Следующая новость: они тонут, замерзают, голодают или попадают в пасть каким-нибудь горным львам, потому что их львята показались им такими милыми. Но что хуже всего, эти недоумки взяли с собой на Долгую Землю не только свою тупость, но и другие свои пороки. Свою жестокость. Особенно свою жестокость.
— И особенно жестокость по отношению к троллям, да? Все это о тебе я знаю с того момента, как ты оказалась в Дыре.
Она сидела в кресле пилота перед Фрэнком, и он видел, как её спина напряглась. Она ожидаемо перешла в атаку:
— Раз ты все обо мне знаешь, зачем спрашиваешь?
— Я не знаю всего. Только то, что слышал. От Моники, например. Ты стала будто отщепенкой. Ангелом милосердия, который помогал спасать этих «недоумков» от самих себя. Но кроме того… — Он задумался, подбирая какой-нибудь невраждебный термин. — Ты стала совестью Долгой Земли. Вот кем ты себя видишь.
Она рассмеялась.
— Меня, конечно, по-разному называли, но так — ещё никогда. Послушай, бо́льшая часть колонизированной Долгой Земли лежит вдали от всякого подобия цивилизации. Если я вижу, что происходит что-то дурное…
— Дурное в твоем понимании.
— Я делаю так, чтобы те, кто это совершает, об этом узнали.
— И действуешь как самопровозглашённый судья, суд присяжных и… палач?
— Я стараюсь не убивать, — заявила она немного загадочно. — Хотя и наказываю. Бывает, я отдаю преступников правосудию, если это возможно. А мертвым уроки ни к чему. Но все зависит от случая.
— Ну хорошо. Но не все согласятся с твоим оценочным суждением. Или со способами, которые ты считаешь допустимыми, чтобы ему следовать. Есть и такие, кто считает тебя линчевателем.
— Ну и что тут такого?
— Видишь ли, Салли, что я пытаюсь всем этим сказать. Это все дело рук твоего отца, это из-за него случился День перехода. И сейчас все эти «недоумки» загрязняют твою Долгую Землю, на которой ты росла. Они убивают львов в твоей Нарнии. Верно? В этом же все дело? В том, что именно твой отец открыл все это…
— Ты что, подался в психиатры? — Она почти перешла на крик.
— Нет. Но после своей военной службы я сам повидал немало психиатров и знаю, о чем они спрашивают. Ну хорошо, я замолчу. В твои дела лезть не стану. Но Салли, делай добро, ладно? И следи за своим гневом. Подумай, откуда он берется. Мы сейчас вдали от дома и должны полагаться друг на друга, поэтому нам следует держать себя в руках. Вот о чем я хочу сказать.
Она не ответила. Лишь продолжила выписывать широкие, очень четкие петли, пока Уиллис не закончил свою работу и не присоединился к ним.
Затем после быстрой синхронизации их хранилищ данных они перешли дальше, и шахматный город исчез из виду.
После этого безжизненные Марсы шли череда за чередой, день за днем. Их смена прерывалась, лишь когда планеры садились в какой-нибудь копии долины Мангала, чтобы переночевать, и изредка когда путешественники останавливались для изучения местности.
На тридцатый день они сели на ночевку неподалеку от марсианского Востока-1000000 — в миллионе шагов на восток от Дыры, — и Фрэнк Вуд, надев скафандр, вышел на короткую прогулку в темноте. Две одинаковые звёзды в небе — Земля и Луна — в эту ночь были особенно заметны, поднявшись высоко на востоке. Это был типичный Марс, такой же как Базовый, — безжизненный, насколько это возможно, и при этом смахивающий на Землю. Но Фрэнк все равно находил удовольствие в том, чтобы высадиться на нем и размять ноги.
Подобные прогулки вошли у него в привычку, хоть и были неудобными и слегка рискованными. Просто они позволяли ему на время отдалиться от семейства Линдси. Пусть всего на несколько минут в день, но зато у Фрэнка появлялась хоть какая-то свобода и возможность восстановиться, привести себя в форму. И он прогуливался по мирам, между которыми было по сорок-пятьдесят тысяч других миров — столько они преодолевали за день, — и все они были очень похожи, все были одинаково мертвыми. В эту ночь, как и во многие другие ночи на этих необитаемых Марсах, он вновь задумывался о смысле всего этого — пустынных миров, чья пустынность становилась лишь тягостнее на фоне узких и редких окошек обитаемости, которые они находили и где почти всегда жизнь исчезла безвозвратно. Что было мучительнее — жить и умереть или не жить вовсе?
И в чем было значение всего этого — в том ли, что все миры, населенные разумной жизнью, станут такими же, как этот Марс? Он представил небо, заполненное цепочками Долгих миров, похожих на разорванные ожерелья, покачивающиеся в темном океане. Может быть, там есть и Долгая Венера, а то и Долгий Юпитер, если там может существовать разумная жизнь. Но почему? Почему должно быть именно так? Для чего это все? Он подозревал, что никогда не найдет удовлетворительных ответов на все эти вопросы.
