Но за выпивкой Агнес рассказала ей, что насмотрелась греха и душевной тьмы в маленьких безымянных квартирах Мэдисона, штат Висконсин, гораздо больше, чем можно было вообразить в том лондонском подвале. Больше греха — и больше ада. Она старалась не пускать это глубоко в душу, но даже сейчас это было трудно. Иногда Агнес замечала, что готова согласиться с худшими из тирад Лобсанга о неадекватности человечества. Трудно помнить, что сама она всегда была невинной.
В глубине души она не изменилась; ею двигали те же импульсы, которые всегда составляли смысл её жизни. Она стремилась утешить испуганных детей — только и всего. Успокоить испуганных и встревоженных, накормить голодных. В конце концов, это и была её жизнь — бо́льшая её часть. В то время как другая бесцельно тратилась в залах сильных мира сего. О, как же она сейчас мечтала о палатах и детских садах, кухнях и хосписах! Можно не сомневаться, что она попросила бы Лобсанга дать ей возможность на время удалиться, чтоб найти какой-нибудь несчастный, брошенный уголок Долгой Земли или исстрадавшейся Базовой, где она могла бы все изменить.
Или, что ещё лучше, они могли найти что-то, над чем могли бы поработать вместе. Она чувствовала, что Лобсанг сам вступает во время перемен. Он все больше погружался в себя, становился более рефлексивным. Он даже робко попросил Агнес остановить его тренировочные программы. Она вежливо уволила его добровольных тренеров; Чойдже, она была уверена, сейчас держал школу бокса для йеллоустоунских сирот на одной из Ближних Земель. Да, наверное, сейчас было самое время для неё и Лобсанга заняться каким-нибудь совместным делом. Чем-то позитивным, чем-то достойным, что позволит заглушить изматывающее её чувство вины.
С другой стороны, циничная часть её «я» упрекала себя за это коварное чувство вины. Конечно, в этом заключался тёмный секрет католицизма, который работал, каким бы искушенным ты себя ни считал, как бы ни был знаком с его трюками. Ты всегда носил с собой своего Инквизитора. В случае Агнес — даже после смерти.
Тем вечером, когда мальчики улеглись на своих импровизированных постелях в подсобке, Агнес поразилась, застав Лобсанга — который в других своих воплощениях, несомненно, бродил в этот момент в глубинах океана или по обратной стороне Луны — сидящим за столом в маленькой обзорной галерее твена. Он заботливо обрезал внутри стеклянного шара большой бонсай, уделив расположению каждого корня, ветви и прутика такое внимание, которым мать одарила бы своего первенца. На миниатюрных ветвях он повесил маленькие самодельные обереги, как это принято делать в садах буддистских монастырей.
— Это замечательно! Никогда раньше не видела ничего подобного, — выдохнула Агнес.
Лобсанг встал, когда она вошла в каюту. Он вставал всякий раз, когда она входила в комнату, и она, размышляя об этом, ощутила прилив тепла.
— Я подумал, что настало время уделить ему внимание. Это подарок от Салли Линдси, представляешь? Это дерево изначально выросло в космосе. Она нашла его на обратном пути с Долгого Марса. Салли не из тех, кто привозит домой сувениры, а уж тем более подарки для меня. Но, по её словам, оно напоминает ей обо мне — о Земле и в то же время не только о ней. Кажется, оно очень хорошо адаптируется к силе тяжести…
Когда она по-товарищески села рядом, не нарушая тишину, позволив ему вернуться к своему занятию, то задумалась о своих чувствах к этому созданию — как у призванного к жизни чудовища к доктору Франкенштейну. Лобсанг бесконечно манипулировал людьми и обстоятельствами, вмешиваясь тайно и беспрепятственно, чем нажил себе множество врагов. Но насколько она могла видеть, это всегда делалось с позиции заботливой любви к человеческим созданиям, пускай он и придирался к их недостаткам. Насколько ей было известно, ни одна жизнь не пострадала от его вмешательства, тогда как множество было, наоборот, спасено его незримой рукой — самым свежим примером стали эти дети-Следующие, благодаря его закулисным манипуляциям с участием Джошуа, Салли и Нельсона. Не говоря уже о том, что он сделал в прошлом для троллей…
Так что же она чувствовала к Лобсангу на самом деле? Не любовь — это точно. Она была его женой лишь в метафорическом смысле. И вообще, Лобсанг был не тем созданием, которого можно было бы любить по-человечески. Это было похоже, как ей иногда казалось, на жизнь с ангелом.
— Словно то, чего я никогда раньше не видела, — прошептала она. — Или только когда-нибудь увижу.
— Что такое, Агнес?
— Лобсанг, остановись на минуту, пожалуйста.
Будто на миг озадачившись, Лобсанг встал и подошел к Агнес — та встала навстречу, схватила его, поцеловала в щеку и тесно прижалась к нему, склонив голову на грудь этого самостоятельного в своих поступках модуля. И пока он держал её, она могла поклясться, что ровный шум механизмов твена как будто сбился. Но, наверное, у неё просто разыгралось воображение.
