Такова была следующая Мысль. Перевести «сотрудничество» оказалось непросто, но ведь даже
Последняя увековеченная на бумаге Мысль гласила: «Нельзя гадить там, где ты ешь». Ничего сложного.
Персики сжала грифель в обеих лапках и тщательно нарисовала: «Крысы не должны убивать друг друга».
Персики немного отстранилась. Да… неплохо вышло… «капкан» — хороший символ для обозначения смерти, а для пущей важности она изобразила ещё и мертвую крысу.
— А если всё-таки придется? — уточнила она, не отрывая глаз от рисунка.
— Значит, придется, — отозвался Фасоль Опасно-для-Жизни. — Но все равно так нельзя.
Персики грустно покачала головой. Она поддерживала Фасоль, потому что… ну, потому что было в нем что-то такое. Он не отличался ни крупным ростом, ни проворством, он был почти слеп и совсем слаб, и порою он даже поесть забывал, увлекшись очередной мыслью, которая никому прежде в голову не приходила — по крайней мере, никому из крыс. Мысли эти по большей части ужасно раздражали Гуляша — как, скажем, в тот раз, когда Фасоль Опасно-для-Жизни спросил: «Что есть крыса?» — а Гуляш ответил: «Зубы. Когти. Хвост. Бежать. Прятаться. Жрать. Вот что такое крыса».
Фасоль сказал тогда: «Но ведь теперь мы ещё и способны задаваться вопросом: «Что такое крыса?» — вот как он сказал! — А значит, мы теперь нечто большее».
«Мы —
«Но кем?» — спросил Фасоль Опасно-для-Жизни, что привело к очередному спору по поводу доктрины о Большой Крысе Глубоко под Землей.
Но даже Гуляш следовал за Фасолью, равно как и другие крысы — такие, как Гуталин и Пончик Вход; и все они прислушивались к его словам.
А Персики, в свой черед, прислушивалась к
Фасоль придумывал новое мышление. Новые слова. Способы понимать все то, что с крысами происходит. Здоровенные крысы, крысы, покрытые шрамами, прислушивались к жалкому заморышу, потому что Изменение увело их в темноту, и, похоже, один только Фасоль понимал, куда они идут.
Персики оставила его рядом со свечой и отправилась на поиски Гуляша. Тот сидел у стены. Как большинство старых крыс, он вечно жался поближе к стенам, подальше от открытых пространств и слишком яркого света.
Его, похоже, трясло.
— С вами все хорошо? — спросила Персики.
Крыс перестал дрожать.
— Отлично, все отлично, я в полном порядке! — рявкнул Гуляш. — Прихватило меня малость, вот и все, ничего серьезного!
— Я просто заметила, что вы не пошли ни с одним из взводов, — проговорила Персики.
— Я в полном порядке! — заорал старый крыс.
— У нас в поклаже ещё осталось немного картошки…
— Не нужна мне жратва! Я в
…А это означало, что с ним действительно что-то не так. Вот почему он не захотел поделиться своими познаниями. Ведь его познания — это все, что у него осталось. Персики знала, как крысы обычно поступают с одряхлевшим вожаком. Она следила за выражением его глаз, когда Гуталин — такой молодой и сильный — говорил со своими взводами, и понимала, что Гуляш думает о том же самом. О, на виду у всех он держался молодцом, но в последнее время все больше отдыхал да прятался по углам.
Старых крыс обычно выгоняли из стаи, они какое-то время перебивались как могли в одиночестве и постепенно сходили с ума. Вскоре появлялся новый вожак.
Персикам очень хотелось втолковать Гуляшу одну из Мыслей Фасоли Опасно-для-Жизни, но старый крыс не любил разговаривать с самками. Он вырос в убеждении, что самки — они не для разговоров.
А Мысль была такова:
Это означало: «Мы — Измененные. Мы — не такие, как Прочие Крысы».
«В приключениях главное — чтобы они не затягивались надолго, а не то, чего доброго, к обеду опоздаешь», — думал мистер Зайка.
Глуповатый парнишка, девчонка и Морис сидели в просторной кухне. То есть парнишка сразу понял, что это кухня: выступающую часть печи с топкой увенчивала громадная чугунная плита, по стенам висели сковородки, а длинный стол был весь изрезан ножом. Вот чего здесь, похоже, недоставало, так это еды — традиционного атрибута любой кухни.
Девочка подошла к металлическому сундуку в углу и, пошарив за воротом платья, извлекла на свет огромный ключ на шнурке.
— Никому доверять нельзя, — промолвила она. — А крысы, эти гадины, крадут в сто раз больше, чем съедают.
— Не думаю, — возразил парнишка. — Самое большее в десять раз.
