В этой связи мы всецело согласны с мнением А. В. Смирнова о том, что «… достоверность указанных сведений не является необходимым признаком доказательства; они еще подлежат проверке и исследованию судом и сторонами и могут быть оценены иначе. … Как правило, вывод о достоверности этих сведений может быть сделан лишь при окончательной (итоговой) оценке определенной совокупности доказательств»» [741] .
Также полагает и А. В. Победкин: «Признание за сведением о факте наличие свойств относимости и допустимости (т. е. появление доказательства) свидетельствует о возможности оценки этого сведения на его достоверность» [742] .
Иными словами, по нашему убеждению, достоверность – это не свойство доказательства, как такового, это принцип оценки каждого доказательства отдельно и системы доказательств, свойство, обоснованность доказанности в целом.
Попутно заметим, что эта проблема наиболее актуально для принятия процессуальных решений, носящих ярко выраженный прогностический характер. Таких, например, как об избрании меры пресечения и определения ее вида, отстранения обвиняемого от должности, наличия оснований для производства обыска в помещении и т. п.
Несколько эпатажный слоган (иначе расценить его вряд ли возможно) А. С. Александрова «Информация – глупа, пока аргументатор не наполнит ее энергией своего дискурса», сопровождается совершенно верным замечанием о том, что сторона обвинения должна представлять доказательства в форме, «исключающей разумные, неустранимые сомнения у судьи (присяжного) в достоверности предоставленных доказательств виновности подсудимого» [743] .
И здесь автор позволяет себе (сразу прося за то прощение у читателя) несколько отступить от темы и прокомментировать следующее высказывание этого же автора.
В одной из других своих работ А. С. Александров предваряет звонкую (признаемся, хорошо сформулированную) фразу «Мы пришли в этот мир не изменять его, а комментировать текст» следующими не менее эпатажными призывами: «В области методологии следует забыть о «методологии», прежде всего преследующей, подобно проклятию, отечественную теорию права советского прошлого в виде диалектического материализма, любую форму детерминации, кроме языковой. Отбросить гегелевские бредни о праве как мере свободы и сохранять спокойствие при встрече с несправедливостью мира, которую мы не в силах изменить» (здесь и далее выделено нами – авт.) [744] .
Научная бесцеремонность, убеждены мы, ничем не лучше бесцеремонности бытовой.
… Более двадцати лет тому назад известный российский гуманитарий С. С. Аверинцев на одной из своих лекций предупреждал радикальных студентов, желавших (также как в настоящее время А. С. Александров) «сбросить Гегеля с парохода современности»: «Гегель богаче, чем может показаться сразу <…>. Это все-таки мыслитель более богатый и более многосложный, чем нам в приступе раздражения может показаться. Суждения о таких больших вещах, как гегелевская философия, не могут выноситься на основании нервозного, несдержанного неудовольствия» [745] .
Информация, не отвечающая требованиям относимости и допустимости, a priori не может расцениваться как Уголовно-процессуальное доказательство (что, заметим, несколько забегая вперед, активно используется при посягательствах на доказательственную информацию).
