Основные причины учинения ложного доноса о преступлении более глубоки и «личностны», чем причины выше рассмотренного вида посягательств на доказательственную информацию.
Это либо желание доносчика «руками правоохранительных органов» удовлетворить свои корыстные интересы, либо свести счеты с неугодными ему по тем или иным мотивам (в том числе, экономическим и политическим) людьми, тем же образом, скрыть свое неблаговидное поведение, либо, наконец, «перейти от защиты к нападению».
Заметим, что последняя причина ложных оговоров наиболее характерна для лиц, в отношении которых осуществляется уголовное преследование. Она влечет за собой либо оговор сотрудников, его осуществляющих в незаконных методах ведения следствия, в том числе в принуждении к даче показаний, либо такой же ложный оговор других лиц в совершении инкриминируемого доносчику преступления (об этой проблеме более подробно будет говориться далее).
Конечно же, в практике встречаются и другие, более эксцентрические причины ложных заявлений о совершении преступления.
Опасность этих посягательств на доказательственную информацию состоит не только в том, что они, как сказано, «запускают» механизм уголовного преследования, в результате чего не только отвлекаются усилия сотрудников правоохранительных органов (да и материальные средства) от неотложного реагирования на действительно имевшие место преступления.
Они, как правило, влекут необходимость определенного принудительного воздействия на лиц, которые в ложном доносе оговариваются. Это, как минимум, обусловливают их привлечение в проверке поступившего доноса (вызова оговариваемого лица к осуществляемому проверку сотруднику, получение им от него объяснения и т. п.). Очевидно, что значительно более серьезные меры принуждения будет вынужден претерпевать оговариваемый, если по ложному доносу будет возбуждено уголовное дело.
Касаясь уголовно-правовых проблем ответственности за ложный донос, в первую очередь, обратим внимание на следующее: первая часть приведенной статьи предусматривает ответственность за заведомо ложный донос без указания на конкретное оговариваемое лицо; две последующие – за донос, сопряженный с обвинением конкретного лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления.
К данным видам противоправных посягательств на доказательства относится все сказанное выше о некорректности диспозиции этих уголовно-правовых норм, использующих понятие доказательства в его сугубо «обще – бытовом» значении, а потому не делающих различия между этой одной из основных Уголовно-процессуальной категорией и доказательственной информацией. А это, повторим, чревато негативными последствиями для правоприменительной практики, что, как уже отмечалось, потому требует незамедлительной изменения редакции этих статей уголовного закона.
А потому, напомним, мы предлагаем диспозицию ч. 3 статьи 306 УК изложить следующим образом: «Деяния, предусмотренные частями первой и второй настоящей статьи, соединенные с искусственным созданием и (или) предоставлением объектов, на основе которых могут быть сформированы доказательства, а также совершенные в процессе формирования доказательств».
Основным средством предупреждения рассматриваемого вида посягательств на доказательственную информацию служит предупреждение заявителя об ответственности за заведомо ложный донос.
«Заявитель, – указано в части 6 ст. 141 УПК, – предупреждается об уголовной ответственности за заведомо ложный донос в соответствии со статьей 306 Уголовного кодекса Российской Федерации, о чем в протоколе делается отметка, которая удостоверяется подписью заявителя».
Отсутствие такой отметки на собственноручном заявлении о преступлении или в протоколе принятия устного о том заявления, исключает возможность наступления уголовной ответственности по ст. 306 УК в случаях, когда в ходе доследственной проверки или предварительного расследования будет установлено, что такое заявление носило характер заведомо ложного доноса.
Действительно, как показывает изучение практики, такая отметка в настоящее время в названных документах обычно содержится.
Однако, как известно, есть донос, и есть – донос: одно дело, когда в заявлении содержится сообщение лишь о самом факте совершения преступления, другое – когда в его совершении, тем более в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, обвиняется конкретное лицо, третье, наконец, когда такое обвинение соединяется с искусственным созданием соответствующей доказательственной информации (доказательств, по терминологии УК, на некорректность использования понятия которого законодателем в данном контексте нами неоднократно обращалось внимание ранее).
Тем не менее, ст. 141 УПК не обязывает должностное лицо, принимающее заявление о преступлении разъяснять заявителю, раскрывать ему сущность диспозиций и санкций уголовно-правовой нормы, устанавливающей ответственности за ложный донос в целом, и за его отдельные разновидности, в частности.
Нет сомнения, что данный пробел во многом нивелирует практическую эффективность применения данной меры защиты доказательственной информации. В этой связи мы предлагаем часть 6 ст. 141 УПК изложить в следующей редакции: Заявитель предупреждается об уголовной ответственности за заведомо ложный донос в соответствии со статьей 306 Уголовного кодекса Российской Федерации, полное содержание которой доводится до заявителя, о чем в протоколе делается отметка, которая удостоверяется подписью заявителя.
Но имеется еще один аспект проблемы защиты доказательственной информации при принятии заявления о преступлении.
Мы имеем в виду следующее: как известно, уголовное преследование осуществляется в нескольких видах (порядках): публичного, частно-публичного и частного обвинения.
Для нас с учетом направленности этой части исследования повышенный интерес представляет категория уголовных дел частно-публичного характера, о которых ч. 3 ст. 20 УПК указывает:
Уголовные дела о преступлениях, предусмотренных статьями 131 частью первой, 132 частью первой, 136 частью первой, 137 частью первой, 138 частью первой, 139 частью первой, 145, 146 частью первой и 147 частью первой Уголовного кодекса Российской Федерации, считаются уголовными делами частно – публичного обвинения, возбуждаются не иначе как по заявлению потерпевшего или его законного представителя,
Как известно, именно на заявителей и пострадавших (потерпевших) по этой категории уголовных дел в дальнейшем оказывается наиболее массированное воздействие со стороны заинтересованных в исходе дела лиц (особенно по тем из них, которые связаны с сексуальным насилием) с целью убеждения их отказаться от сделанного заявления о совершенном преступлении. И нередко такие посягательства на доказательственную информацию достигают желаемого эффекта; заявитель обращается с просьбой о прекращении уголовного преследования оговариваемого им лица по мотиву своего с ним примирения.
А потому для защиты получаемой на этой стадии уголовного судопроизводства доказательственной информации от дальнейшего ее искажения по делам о преступлениях рассматриваемой категории, мы предлагаемым рациональным дополнить часть 6 ст. 141 УПК соответствующим положением примерно в следующей редакции: При принятии заявления о преступлении, уголовное преследование за которое осуществляется в частно-публичном порядке, заявителю одновременно разъясняется содержание части третьей статьи 20 настоящего Кодекса, что удостоверяется подписью заявителя.
Завершая рассмотрение этого вопроса (и в прямой связи с приведенным выше примером из следственной практики), обратим внимание на следующее.
В части второй статье 148 УПК указано: «При вынесении постановления об отказе в возбуждении уголовного дела по результатам проверки сообщения о преступлении,
Нам это положение представляется в высшей степени некорректным. Из него с логической неизбежностью следует, что, если лицо учиняет ложный донос о преступлении, не называя в нем конкретного человека (лиц), якобы, его совершившего, он не подлежит за свои действия уголовной ответственности (!). По нашему убеждению, это в принципе неверно. И как это корреспондируется (и корреспондируется ли вообще) с частью первой ст. 306 УК [900] ?
Мы убеждены, что по любому факту заведомо ложного доноса о совершении преступления должен решаться вопрос об ответственности лица, его учинившего.
Поэтому мы полагаем, что выделенная нами оговорка («… связанного с подозрением в его совершении конкретного лица или лиц») должна быть исключена из ст. 148 УПК.
Данная проблема актуализируется и в связи с тем, что в настоящее время количество фактов учинения заведомо ложных донос о совершении преступлений существенно возросло [901] .
И еще одна проблема, связанная с рассматриваемым видом посягательств на доказательства.
Не сомнений, что заведомо ложный донос как вид посягательств на доказательства присущ и поведению подозреваемых/обвиняемых. И здесь возникает ряд проблем, связанных с допустимостью или, напротив, противоправностью такого поведения этих лиц, далеко неоднозначно разрешаемых в уголовно-правовой теории и судебной практике [902] .
Очевидно, что если заведомо ложный донос подозреваемого, обвиняемого не связан с сущностью инкриминируемого лицу обвинения, не связан с предметом доказывания по уголовному делу, по которому лицо проходит в качестве обвиняемого – он «полноценный» субъект уголовной ответственности за совершение преступления, предусмотренного ст. 306 УК.
Однако нередко эти лица, как известно, заведомо ложно оговаривают в совершении преступления известных или неизвестных лиц, а своих соучастников – в более активной их роли в совершении преступления, чем это имело место в действительности.
И именно эта ситуация – когда заведомо ложный донос используется лицом в качестве средства защиты от осуществляемого в отношении него уголовного преследования – значительно более сложна для оценки допустимости этого, несомненного, посягательства на доказательства.
Широко, например, известна позиция Верховного Суда (еще РСФСР) по этому вопросу, выраженная в следующем Постановлении его Президиума:
«По приговору Советского районного народного суда Омска от 8 февраля 1988 г., оставленному без изменения Омским областным судом, Симонов осужден по ч.2 ст.180 УК РСФСР за ложный донос о совершении преступления, соединенный с обвинением в тяжком преступлении.
Будучи привлеченным к уголовной ответственности за совершение автотранспортного преступления, Симонов с целью отомстить за неблагоприятный для него исход следствия следователю К. совершил заведомо ложный донос, обратившись с заявлением о том, что К. и другой следователь – Т. избили его, причинив сотрясение мозга. Для создания видимости достоверности заявления Симонов обращался в медицинские учреждения с жалобами на головную боль, головокружение и т. п. Тем самым он обвинил следователей в совершении тяжкого преступления, предусмотренного ч.2 ст.171 УК РСФСР (превышение служебных полномочий, сопровождавшееся насилием).
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР 30 мая 1989 г. приговор и последующие судебные решения в отношении Симонова отменила и дело прекратило за отсутствием в его действиях состава преступления.
В обоснование такого решения Судебная коллегия сослалась на то, что Симонов совершил ложный донос с целью скомпрометировать следователя К. и тем самым поставить под сомнение результаты следствия по обвинению его в совершении преступления, предусмотренного ст.211 УК РСФСР. Судебная коллегия, расценив названные действия Симонова в качестве метода защиты от предъявленного ему обвинения, указала, что он не может быть привлечен за них к уголовной ответственности, поскольку таковая для обвиняемого, подсудимого и осужденного уголовно-процессуальным законом не предусмотрена.
Президиум Верховного Суда РСФСР 11 апреля 1990 г. отменил это определение Судебной коллегии и оставил приговор в отношении Симонова в силе, исходя из следующего.
Реализуя право на защиту, обвиняемый действительно вправе активно воздействовать на ход расследования и судебного разбирательства, представляя доказательства по поводу предъявленного обвинения с целью оправдать себя или смягчить ответственность. При этом обвиняемый не подлежит ответственности за заведомо ложные показания о любых обстоятельствах, имеющих значение для дела.
В том случае,
Заявление же Симонова, содержащее ложный донос, не было продиктовано соображениями защиты_по поводу предъявленного обвинения и не имело отношения к установлению обстоятельств по расследуемому в отношении него делу об автотранспортном преступлении. Симонов совершил ложный донос, желая отомстить следователям. При этом его действия были направлены не только против охраняемых прав и законных интересов К. и Т., но и против правильной деятельности органов предварительного следствия.
Субъектом заведомо ложного доноса может быть лицо, в том числе подозреваемое или обвиняемое в совершении другого преступления. Поэтому ложное сообщение Смирновым в соответствующие органы о якобы имевшем место избиении его следователями образует состав преступления, предусмотренный ч.2 ст.180 УК РСФСР» [903] .
Вряд ли, на наш взгляд, с подходом, выраженном в выделенном нами тезисе данного Постановления, можно всецело согласиться, как минимум, по следующим двум причинам.
Во-первых, нет сомнений (и об этом уже говорилось выше, в первой главе нашей работы), что нижней «планкой», границей, пределом допустимого посягательства на доказательства являются запреты, установленные уголовный законом. Уголовный же закон не содержит исключения ответственности обвиняемого, подозреваемого за заведомо ложный донос.
