Позволим высказать и более радикальное предложение: на наш взгляд, целесообразно в неком правовом акте (может быть, даже в ст. 75 УПК) закрепить положение о том, что любые объяснения, «явки с повинной», показания, данные подозреваемым/заподозренным вне стен подобных помещений должны признаваться недопустимыми для использования в процессе доказывания.
Кроме того, оно же во многом исключит ложные утверждения лиц, отказавшихся от своих ранее данных «признательных» показаний, о том, что таковые давались в результате противоправного воздействия на них со стороны сотрудников органов дознания или следователя.
Но в любом случае такие заявления требуют себе объективной проверки. И эта вторая проблема, на которой мы считаем необходимым остановиться в данном месте нашей работы.
2. Только при исключительно большом на это желании можно признать объективным то, как на практике в настоящее время осуществляется проверка сообщений и заявлений подозреваемых об этих причинах дачи ими ранее «признательных» показаний.
Если, например, подозреваемый/ обвиняемый делает такое заявление уже в ходе предварительного расследования, то такая проверка иногда осуществляется самим следователем это дело расследующим, и потому психологически связанным с «признательными» показаниями данного лица, как правило, уже положенными в основу продолжающегося уголовного преследования. Чаще же всего она осуществляется по поручению руководителя следственного органа – коллегой этого следователя, сидящим в том же или соседнем кабинете. А потому результаты такой проверки очевидны…
При таких же заявлениях допрашиваемого лица в суде он назначает, так называемую, служебную проверку. Она сводится, как правило, к тому, что прокурор получает объяснение от заявителя и опрашивает по нему лиц, осуществлявших по данному делу оперативно-розыскную работу, и следователя, это дело расследовавшего, не оказывали ли они какого либо физического или психического насилия на подсудимого. Их ответы также легко предсказуемы …
В этой связи нам представляется крайне легкомысленным (если не сказать больше – циничным) следующее мнение Ю. П. Гармаева.
Так как по «9 из 10 таких жалоб служебное расследование приходит к выводу, что «доводы заявителей не подтвердились», … то «итоги такой проверки и их материалы со всеми собранными сведениями» могут служить достаточным основанием к возбуждению уголовного дела по признакам преступления, предусмотренного ст. 306 УК РФ».
Правда, сожалеет он, «по такому уголовному делу далеко не во всех случаях удастся установить и доказать вину конкретного доносителя, то есть прямой умысел» [930] .
По нашему глубокому убеждению, основанному на реалиях современной правоприменительной практики, сожалеть в силу несоизмеримой социальной опасности и значимости надо об ином, противоположном. О том, что «далеко не во всех случаях удастся установить и доказать вину конкретного» сотрудника, противоправно принудившего лицо к даче показаний, использовавшего иные незаконные методы раскрытия и расследования преступлений.
«… Если в суд представлен только составленный протокол, ты мы верим документу. Когда слово милиционера против слова водителя, мы верим милиционеру» (выделено нами – авт.).
Эти слова председателя Мосгорсуда О. А. Егоровой, приведенные в Заявлении Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации В. Лукина [931] , хотя и относятся, как видим, к рассмотрению административных правонарушений, в настоящее время, увы, всецело могут быть экстраполированы и на проверку заявлений о принуждении к даче показаний в уголовном судопроизводстве.
Эта проблема, без малейших на то сомнений, актуальна для уголовного судопроизводства любой страны.
