— Ничего, некоторое время он не приходил в порт, а потом все же появился и провел в лодке всю ночь. Что ему еще оставалось делать? Он бы рад не возвращаться, да голод пригнал. Правда, как-то в баре рыбак поклялся, что вернулся только затем, чтобы заработать немного денег, а потом уйти; если же это ему не удастся, то один бог знает, что будет.
— И он копит деньги?
— Да.
— А не врет?
— Я сам храню их и, когда могу, прибавляю несколько песо.
— Из жалости?
— Нет, конечно.
Молча посмотрев на синий дымок сигары, хозяин понизил голос:
— Не из жалости, а именно потому, что один бог знает, что будет.
Он обвел взглядом уснувший порт — только в баре еще веселились рыбаки — и прибавил:
— Представляете себе, как ему трудно среди тех, кто его постоянно травит?
Больше мы не разговаривали в ту ночь. Рассказ хозяина потряс меня, я почувствовал, будто мне вывернули душу, будто я потерял что-то.
Я дошел уже до своей комнаты, собираясь лечь спать, когда вдруг увидел рыбака, который подшучивал над гребцом с заячьей губой. Я окликнул его. Он шел босиком, со связкой канатов на плече. Сбросив веревки, он спросил, что мне надо.
— Поговорить, если вы не спешите, — ответил я.
— Нет, не спешу.
Я не знал, как завести разговор, с чего начать, и в этот момент с берега снова донеслась песня:
— Слышите, — сказал рыбак, — опять завели ту же пластинку! Поди, двадцатый раз за сегодня… Ха! При таком-то штиле… Как вам это понравится, дружище?
— Что вы хотите этим сказать?
— Ха! — продолжал он хитро, не без задней мысли. — Ведь вы сами сказали: когда нет ветра, на море слышно каждое слово. Представляете?.. Тьма кромешная, тишина вокруг, и поет эта пластиночка… Ха! Уж наверно тот тип в лодке слышит!
Он засмеялся, казалось, ему хочется заразить и меня своим злорадством, которое, видно, облегчало ему душу, но я испытывал только жалость к нему, к его жизни, к его душе, черствой и забитой, как у всех жителей саванны. Наконец он неловко по прощался и, взвалив на плечо связку канатов, исчез во мраке.
Не знаю, заводили ли еще раз эту пластинку: я уснул в ту ночь, как обычно накрыв голову подушкой. Под утро меня разбудил какой-то шум; я открыл окно и выглянул. Из управления начальника порта в бар прислали двух моряков. Я увидел их, когда зажгли газолиновый фонарь, осветивший все вокруг. Через открытую дверь я заметил свисающую с потолка веревку, которую кто-то поспешил обрезать, патефон и щуплое тело гребца, а на его шее — другой конец веревки.
Несколько дней в порту только и говорили что о самоубийце и о том, каким он был хорошим ловцом лангустов. Но когда прошло время и все успокоились и снова стали рассказывать разные истории, всегда кто-нибудь начинал теми же словами: «Один рыбак сказал как-то, у кого нет жены…» Конечно, нельзя всю жизнь оплакивать человека. Мертвые — вроде рыбаков, уходящих в море: с каждой минутой они уплывают все дальше от нас, становятся все меньше и, наконец, совсем исчезают из виду. Все остальное — случайность: и циничная песенка, и рыбак, рассказывавший печальную историю слишком близко от ловца лангустов, у которого сердце уже давно наполовину умерло.
Ох и чудной же был этот старик Бальтасар и как здорово он рассказывал всякие истории! Я говорю не о нынешних временах, а о давно прошедших. Потому что в наши дни в моем селении все только и знают, что повторять одно и то же. О тех временах и пойдет рассказ, хотя алькальд у нас прежний, он уже состарился на своем посту, тогда как в других селениях молодые люди постепенно заняли места стариков и теперь сами, утомившись, размеренным шагом приближаются к смерти.
Так вот, я говорю о Бальтасаре де лос Пинос. Высокий старик с ровно подстриженной бородой, такой же седой, как ветви двенадцатилетнего хукаро, он был чем-то сродни этому дереву или даже земле. Однако больше всего в нем было человеческого, хотя его и ославили сумасшедшим, потому что нередко слова Бальтасара больно задевали людей.
Это было в те времена, когда над рекой уже протянулись три моста, построенные при трех сменивших друг друга алькальдах. Вот тогда я впервые и услышал изречение Бальтасара. «В каждом человеке, — сказал он, — сидит и ангел, и дикая собака. Все дело в том, удержит ли ангел на поводке злокозненную собаку или собака слопает ангела в одну из тех минут, когда человека одолевает какое-нибудь сильное искушение».
Эти слова он изрек после истории с Леонелой. Но сперва надо рассказать о том, как Леонелу привезли под вечер для судебного разбирательства, как машина сахарного завода остановилась на станции и сельские полицейские вынуждены были, ругаясь и размахивая мачете, разогнать зевак. Среди общего шума, подобно колокольному звону, выделялся голос Бальтасара:
— Отойдите, чего глаза пялите? Ведь она почти голая!
И он стал помогать полицейским, не глядя на Леонелу, уже мертвую, с полузакрытыми глазами, и — да простит мне бог! — с губами, все еще сложенными для поцелуя.