Капрал вздрогнул. Что же, он не мужчина? А если мужчина пришел к честной, справедливой мысли, он не может отказаться от нее, разве что навсегда забудет о честности и справедливости. Значит, надо что-то делать, и капрал поднял голову, отыскивая в небе вечернюю звезду. Но взывать к звезде было бесполезно. Люди всегда только и делали, что взывали к звездам. Как же быть? Продолжать жить по-прежнему, идти все тем же путем и чтобы так же тянулись дни и такими же оставались люди?
Лукас! Он не выходил у него из головы. Надо выбирать между звездой и Лукасом. Звезда сияла на небе для того, чтобы человек мог в тщетной надежде устремить к ней скорбный взор, а Лукас на земле отказался дать железо для убийства чужих сыновей и тем самым учил всех, что надо делать.
«На свете нет чужих сыновей. Сын ближнего — это твой сын, и неважно, одинаковые или разные у них глаза и улыбки». Это тоже капрал понял благодаря Лукасу. Значит, идти вперед старым путем, со старыми мыслями уже невозможно.
Он натянул поводья, и лошадь вскинула голову, роняя с губ изжеванную траву. Теперь звезда сияла за спиной у капрала, а впереди, во мгле ночи, скрывался дом Лукаса.
Глаза старика, привыкшие к темноте, сразу узнали всадника. «Он вернулся, они всегда возвращаются», — подумал Лукас, но капрал не дал ему даже поздороваться.
— Сколько, скажите, Лукас, сколько железа может поместиться в вашем колодце?
Лукас молчал.
— Скажите, Лукас, сколько?..
Капрал озирался, как затравленный зверь, пот лил с него ручьями, в голосе звучало отчаяние. И Лукас все понял.
— Слезайте с лошади, капрал. Чем я могу вам помочь?
Капрал соскочил на землю и, даже не подойдя к Лукасу, направился к колодцу. Лукас последовал за ним.
— Не может быть, чтобы во всем мире были только мы двое, Лукас, кто-то еще должен знать об этом!
— Страдания рано или поздно открывают людям глаза на многое, капрал.
Капрал повернулся, чтобы рассмотреть в темноте лицо старика. Вечерняя звезда, словно капля воды, блестела почти над самой его шляпой. Он не мог видеть глаза Лукаса, но угадывал этот мудрый взгляд, казалось сосредоточивший в себе всю скорбь бедняков. И капрал медленно опустил голову, чувствуя, что не в силах сделать ни шагу, не в силах уйти отсюда, по крайней мере до тех пор, пока не кончится в мире война.
А когда беду узнаешь,
с ней один не совладаешь, если беден.
Она могла прийти с любой из делянок, которые тянулись во все стороны до самого горизонта. Но откуда именно она пришла, Гальего не заметил, он увидел ее только тогда, когда она остановилась перед ним: невысокая, худая, с ребенком на руках.
Гальего посмотрел на нее, недоумевая, откуда она взялась, да еще с малышом, а женщина тихо произнесла те слова, что неотступно твердила про себя:
— Нам надо добраться до Хагуэя.
Гальего слегка наклонил голову, посмотрел на черную от крови и грязи тряпку, которой был обмотан его пораненный палец, и ответил:
— До Хагуэя сейчас сам господь бог не доберется. Девять суток лило как из ведра.
Женщина покрыла и без того закутанного ребенка концом грязной мешковины, которая свисала с ее плеч наподобие шали.
— Двенадцать дней, как он занемог, завтра тринадцатый.
Тогда Гальего вылез из канавы; штаны его были засучены выше колен, по белым мускулистым икрам струилась вода.
— Черт побери! — вырвалось у него. — А я тут всем за отца, что ли?
Она ничего не ответила, лишь отогнула мешковину, где у груди ее лежало крохотное существо, ничтожно маленькое под необъятным небом, на огромном болоте, пожалуй, даже меньше, чем рука по локоть у этого угольщика, что сейчас стоял перед ней. Но то было живое существо, плоть от ее плоти, и оно горело в лихорадке.
— Здесь все дохнут, хоть стар, хоть мал. Зачем еще тащить его куда-то?
На это ей было нечего возразить; некоторое время оба молчали. Потом Гальего повернулся и, присев на корточки у канавы, сунул в мутную воду руку с больным пальцем.
Он поранил его четыре дня назад, когда решил срубить напоследок еще одну яну, сам не зная зачем, что всего обиднее: то ли в азарт вошел, то ли яна приглянулась — ведь уголь из нее самый лучший. Вот что вышло из-за лишнего ствола для костра, а он и без того был готов, оставалось только поставить сверху крест и поджечь.
— Педро сейчас в море, непогода его задержала, — сказала женщина.
Гальего молчал, словно не слышал ее, но теперь он смотрел на свою лодку, которую качали волны недалеко от берега.
— Когда Педро уходил, ребеночку еще не было так плохо, или, может, Педро не заметил…
Угольщик вынул руку из воды и обратил к женщине коричневое от загара лицо. Он хотел было спросить, кто такой Педро, но передумал. Спрашивать об этом — все равно что рубить дерево, когда костер уже сложен.
— Завел детей, так успевай поворачиваться — сам в море, а заботы в доме.
Женщина не промолвила ни слова, и Гальего, не дождавшись ответа, добавил: