На этот раз женщина не заставила себя ждать. Наклонилась вперед, взялась за ручку, подняла кувшин и, поставив его на руку у сгиба локтя, осторожно стала пить, стараясь, чтобы ни одна капля не попала на тряпье, в которое был закутан ребенок. Гальего смотрел, как дрожит худая рука под тяжестью кувшина, и уже опустил было весла, но потом сплюнул в воду и стал смотреть в небо.
С моря дул легкий ветерок, однако лодку не сносило. Такой ветер ей не страшен. Другое дело, если подует со стороны этой тучи, которая растет да растет на горизонте. Гальего вел лодку по каналу, который он знал как свои пять пальцев. Каналом здесь называли естественное русло, проходившее по дну заболоченной лагуны. Только по каналу можно было выйти на глубокую воду, где лодка уже не сядет на мель. Если свернешь в сторону, застрянешь намертво: киль и дно лодки уйдут в ил, и приклеишься, как муха к липкой бумаге. Но Гальего был здешним угольщиком, он знал фарватер. Он мог с закрытыми глазами вывести лодку по каналу на безопасную глубину. Вот только ветер бы не помешал. Однако ветер с моря, как ему и положено, стал под вечер затихать, чтобы до утра уступить место терралю — ветерку с суши. А кроме того, что там ни случись, на берегу всегда найдешь кого-нибудь из угольщиков, не одного, так другого. Где-то тут должны быть старый Лима, Фахардо, братья Бенитес и Чео.
Так понемногу Гальего стал успокаиваться. Женщина, прикрывшись мешковиной, пыталась покормить ребенка грудью, но Гальего по лицу ее видел, что ничего не получается, и наконец сказал:
— Оставь, раз он не хочет.
Женщина повиновалась, как если бы это сказал сам Педро.
Солнце опускалось за далекий горизонт. Пеликаны исчезли, и только козодои кричали в мангровых зарослях. Все шло как полагается, но вдруг Гальего бросил весла и, посмотрев в сторону моря, замер. Он-то понимал, что это значит, когда ветер внезапно стихает, словно решая, куда податься. «Еще чего не хватало! А может, это все-таки терраль?» — размышлял Гальего. Он повернулся к берегу в надежде ощутить на лице легкое дуновение. Но ветер подул ему в затылок, и тотчас же на шею упала первая капля, холодная и круглая. Гальего подумал, что это, верно, брызги от весел, однако тут же упала еще одна капля, потом еще, и скоро по воде и по лодке забарабанил дождь.
На этот раз Гальего даже не выругался. Зачем рубить лишнее дерево? Придется налечь на весла, бороться с ветром и дождем хотя бы для того, чтобы не сойти с фарватера и не прилепиться ко дну, как муха к липкой бумаге.
Он уже не видел, куда опускает весла, в воду или в ночную темень. Теперь не вода, а ветер держал лодку, против него надо было грести. Женщина что-то сказала, а может, это ветер? Неважно. Гальего продолжал работать веслами изо всех сил. Шпангоут впивался в подошвы ног. Под правой пяткой Гальего почувствовал шляпку гвоздя, но переставить ногу было некуда. К тому же шляпкой гвоздь в ногу не войдет. Пронзить дубленую подошву угольщика сумеют только нож или пуля, ничем другим ее не пробьешь, так нечего и время терять. Лодка казалась неподвижной, словно птица, повисшая в воздухе и трепещущая крыльями. Сейчас надо во что бы то ни стало продержаться на этом месте, потому что здесь канал, а когда кончится дождь и утихнет ветер, можно будет поднажать и наверстать упущенное, идя по глубокому руслу. Пораненный палец, о котором Гальего совсем забыл, теперь жгло все сильнее. «Вот свинство, — подумал Гальего, — значит, даже когда валишь лес, надо смотреть, что делаешь!» Так он размышлял, пока вдруг не услышал, как под килем что-то зашуршало. Звук был еле слышен, но он-то хорошо его знал. Навалившись на борт, Гальего опустил весло в воду, и оно сразу лее воткнулось в вязкий ил.
— Будь ты проклят! — взорвался Гальего и, сжав весла, с остервенением принялся грести. Может быть, от этого усилия наполовину застрявшая лодка и подалась бы, она уже стала подаваться, но рана была не только у Гальего на пальце — это бы еще ничего, — рана была и на весле. Оно не выдержало, женщина и Гальего услышали треск, и обломок упал в воду. Теперь не оставалось ничего другого, как сидеть под дождем в кромешной тьме и ждать, пока небеса не распорядятся ветром по-иному или пока утро не принесет солнца.
А дождь все шумел и шумел. Гальего трижды принимался вычерпывать воду, набиравшуюся в лодку от дождя и волн, что порой перехлестывали через борт. Трижды пришлось браться за черпак. Но вот сначала стих ветер, а затем и дождь поредел; ночь роняла последние капли, словно огромная черная чаша, у которой треснуло дно.
Гальего собирался сказать: «Мы потеряли весло», — но вместо этого произнес:
— Мы потеряли целый час.
Потом встал и посмотрел на берег, смутно выделявшийся в ночи темной полосой.
— Что же мы будем делать? — робко спросила женщина.
— Что-нибудь придумаем. Вон он, берег, там можно срезать палку подлинней.
— Шест?
— Да, — ответил Гальего и, глядя женщине под ноги, добавил: — Там под тобой где-то мой нож, брось-ка его сюда.