— Не видишь, что ли, пешком туда не дойти, вода по грудь, а то и по горло, ребенка вымочишь, да и путь неблизкий.
Женщина снова промолчала. Ей было понятно все, что говорят мужчины Сьенаги, ибо она сама родилась здесь, на этом зыбком болоте, и была сделана из того же теста, что и они, а закваской им послужила болотная топь, где застаивалось и загнивало само время, где гнили растения, которым не дано было вырасти, и люди, которым не дано было жить. А еще женщина понимала, что иногда больше скажешь, если промолчишь. Не получив ответа, Гальего все сильней злился. Наконец его прорвало, и он стал кричать, размахивая руками:
— Хорошенькое дело: муж где-то пропадает, а о семье должны заботиться другие! Черт его понес ловить рыбу в такую погоду! Будто первый раз в море выходит! Что он, не мог отвезти вас в Хагуэй на муле, раз уж вам туда надо? Или дороги не знает? Уехал и думает, будто стоит тебе прийти да позвать, как все сразу прибегут на помощь!
Женщина пошевелила губами, хотя слова ее прозвучали чуть слышно:
— А что же мне делать?
Гальего хотел ответить, но только шумно выдохнул и вдруг изо всей силы поддал босой ногой пустую консервную банку, так что она шлепнулась на середину канавы и закачалась на воде. Затем повернулся и, не обращая внимания на женщину, зашагал к берегу. Третьи сутки он не спал, ожидая Сервандо, своего напарника, который уехал на баркасе продавать уголь и должен был вот-вот вернуться с выручкой и двухнедельным запасом продуктов. А тут — на тебе, бросай все и отправляйся бог весть куда на дрянной лодчонке. Весла коротковаты, одно из них еще и треснуло. Да и мало ли народу бродит по Сьенаге, ему-то что до них! Нечего плодить детей, раз их лихорадка сжирает, а коли уж наплодили и не уберегли, пусть отец сам с ними возится. Но главное… главное, какой угольщик бросит костер, когда под слоем земли, перемешанной с золой, потрескивая, обугливаются стволы. Сложить костер не так-то просто: неделя пройдет, пока нарубишь, натаскаешь, уложишь, а когда подожжешь, то не отходи от него ни днем, ни ночью. Как будто хорошо горит, но чуть зазеваешься, глядишь — пламя уже вырвалось наружу, и пропали твои труды, не заработаешь ни гроша. К тому же костер этот сложил не он один, половина его как и половина будущей выручки, принадлежит Серваидо. Нет, ничего не выйдет. Гальего решил сказать об этом женщине, как вдруг услышал за спиной тихий детский плач и, повернувшись, чуть не задел женщину локтем.
— С ума ты спятила, что ли? Другого места не нашла, где стать с больным ребенком?
Женщина ничего не ответила. Приоткрыв край мешковины, она смотрела на малыша; лицо ее светилось надеждой. Однако мало-помалу ею овладевало сомнение, и она подняла глаза на Гальего:
— Если он плачет, значит, ему лучше, правда?
Гальего резко передернул плечами:
— Я знаю только, что не могу уехать отсюда. Вот это я знаю наверняка. Почему? Да потому, что не могу, своих дел хватает. Кому это надо — подставлять спину под чужую ношу?
У Гальего уже готов был сорваться с губ самый веский довод. Достаточно было сказать, что у него зажжен костер. Женщина Сьенаги поймет, ведь в этих краях даже материнское молоко отдает дымком костра. Но почему-то Гальего промолчал. Женщина между тем опустилась на корточки, словно собиралась сесть, а может, ее уже ноги не держали. Угольщик следил за ней взглядом и готов был протянуть руку, чтобы подсобить, но в то же время боялся, как бы она не догадалась об этом. И он произнес совсем другие слова:
— Будь я проклят, если на этой посудине вообще можно куда-нибудь плыть!
И пошел по воде к лодке, качавшейся на волнах.
Спустя полчаса женщина с ребенком сидела на корме, а Гальего работал веслами, упирая босые пятки в скользкий от грязи шпангоут. Вечерело. Небо было ясное, лишь у самого горизонта темнела небольшая туча. Из мангровых зарослей на берегу то и дело взлетали с пронзительным криком белые и серые цапли, кружились в воздухе, мерно взмахивая крыльями, и снова садились. Впереди, над самой водой, носилась стая пеликанов, то приближаясь к лодке, то удаляясь от нее на почтительное расстояние. Женщина с ребенком словно застыла и лишь безмолвно смотрела на воронки завихренной веслами воды, мутной от поднимаемого со дна ила.
— Моли бога, чтобы вон та тучка не принесла ветра к ночи. Против ветра эту развалину с места не сдвинешь, будто она камнями набита.
И снова со скрипом терлись о сухое дерево петли из ветхого каната, заменявшие уключины.
— Часов через шесть дойдем, не раньше. Да помолись и пресвятой деве, чтобы не налетел ветер.
Гальего подождал немного и, видя, что женщина безучастна к его словам, спросил:
— Сморило тебя? Спишь?
Женщина отрицательно покачала головой, и Гальего принялся разглядывать свои ноги. Они у него никогда не болели. Как корни дерева. Все время он ходил босиком, а если обувался, чтобы съездить в город на два-три дня, для него это была мука.
— Там, в кувшине, вода. Можешь попить, если хочешь.