Однако в эпоху империализма все чаще «на место субъективной ответственности, основанной на намерениях действовавшего лица, ставится ответственность, объективно основанная на материальном факте или на несомом риске»[364]. Уже Иерринг писал, что историю идеи вины можно резюмировать как непрерывное уничтожение. Эта тенденция проявляется и в области буржуазного уголовного права, где ответственность за совершенное преступление все в большей степени вытесняется ответственностью общественно опасной личности.
Начало зарождения писаного уголовного права в Древней Руси – это период, когда обычай кровной мести уступает свое место наказанию, применяемому судом. Однако кровная месть еще долгое время продолжает существовать и даже занимает важное место в складывающейся системе наказаний. В условиях классового общества кровная месть приобретает характер наказания и становится орудием правящих классов в борьбе за сохранение своего господства.
Многие исследователи русского права пытались доказать, что институт кровной мести не славянский, а заимствованный. Причем, поскольку эти авторы всегда исходили из влияния норманского права на русское, считалось, что и кровная месть заимствована у скандинавов. Так, например, Погодин писал: «Кровная месть закон по преимуществу скандинавский»[367].
Такое мнение ни на чем не основано. Как мы видели выше, кровная месть встречается у всех известных нам народов. Не вызывает сомнений, что обычай кровной мести существовал и у древних шведов, норманов, варягов, англов и германцев, но независимо от них он существовал и у славянских народов.
На неосновательность подобных утверждений указывал еще С. Б. Десницкий: «Удивительное сих народов примечается сходство. По законам Ликурга не дозволялось воровать соседям у соседов; и если кто против сего закона отваживался сделать, тот должен был поступать в том столь проворно, чтоб никто его похищения не сведал. Г. Миллер и другие с ним писатели Камчатской истории объявляют, что подобное к сему закону наблюдается и в Камчатке, так что в Чутском девица не может и замуж выйти, пока не окажет такого удачливого искусства в воровстве. Суеверные любители древностей подумают, что камчатские народы переписывали когда-нибудь законы у Ликурга, хотя в ликурговые времена, может статься, люди столько же искусны были в рукописании, сколько и нынешние камчадалы.
Народные обыкновения везде бывают сходны, когда самые народы находятся в подобном между собой невежественном и варварском состоянии»[368].
Древне-русские летописи оставили нам большое количество примеров, свидетельствующих о применении на Руси кровной мести. Так, в летописи под 6483 (975) годом записано, что Олег умертвил Свенельдова сына, встретясь с ним на ловле. Это породило ненависть между братьями.
Свенельд требовал удовлетворения за кровь сына своего, и Ярополк, который не мог отказать в этом Свенельду, пошел войной на брата[369].
Летопись под 6579 (1071) годом рассказывает о мести за матерей и сестер. Княжий воевода Ян схватил ярославских волхвов на Белозере и со словами «мстите за своих» выдал их родственникам убитых и те убили волхвов[370].
В летописи под 6716 (1208) годом рассказывается, как галичане повесили князей Святослава, Романа и Ростислава Игоревичей за то, что они убили нескольких галицких бояр[371].
Встречается институт мести также и в договорах русских с греками. По договору Игоря с Византией устанавливается, что за всякое совершенное в отношении русского преступление, за которое грек по византийским законам подлежит смертной казни, он после суда (греческого) выдается родственникам убитого для мести. Так же наказывался и русский за убийство грека.
В период, к которому мы относим появление первых правовых памятников в России, неограниченное право кровной мести уже отсутствует. К этому времени месть ограничивается характером преступления (месть только за убийство и отчасти за телесные повреждения), а также кругом лиц, которые имеют право мстить. Первая статья «Русской Правды» устанавливает ограничительный список родственников, имеющих право кровной мести.
По мнению М. Н. Покровского, «долгое время, не будучи в состоянии отрешиться от современной государственной точки зрения, видели в этом перечне (ст. I «Русской Правды». –
