Избранные труды. Том I полностью

Среднее положение между этими двумя крайними, предельными точками занимает неосторожно-небрежная вина. Лицо не знает о том, что конкретное, им совершенное действие или воздержание от действия приведет к тому конкретному результату, который фактически наступил; однако лицо осознает, что последствия, аналогичные тем, которые имели место в действительности, могут наступить в результате его поведения, выразившегося в форме действия или бездействия. Иначе говоря, у правонарушителя отсутствует конкретное представление о причинной связи, но имеется абстрактное представление о ней. Сущность абстрактного предвидения заключается в общей осведомленности лица о способности совершенных им действий вызвать фактически наступившие последствия. Это обстоятельство и учитывается законодателем, который считает, что поскольку лицо общим образом знало о причиняющей силе совершенных им действий, оно могло и должно было знать об этом также и в данной конкретной ситуации. Вместе с тем, абстрактно осознавая возможность наступления определенных последствий, правонарушитель осознает также их отрицательное значение для общества в целом или для того советского гражданина, охраняемые законом интересы которого могут быть подвергнуты ущемлению.

Следовательно, неосторожно-небрежная вина характеризуется не только отрицательным моментом «не знал», который относится лишь к конкретной цепи действительно развернувшихся событий, но и определенным положительным содержанием, выражающим наличие у правонарушителя общих представлений о способности его поведения вызвать фактически наступивший результат. И если, несмотря на это, неправомерные действия все же совершаются, то лишь вследствие проявленного при этом известного пренебрежительного отношения к заслуживающим уважения интересам социалистического общества или его отдельных членов. Поэтому и неосторожно-небрежная вина, как и всякая вина вообще, представляет собой такое психическое отношение правонарушителя к своему неправомерному поведению и вызванным им последствиям, в силу которого правонарушение становится актом сознательного поведения, выражающим собой определенное отрицательное отношение со стороны лица, его совершившего, к интересам, получающим защиту в советском социалистическом обществе.

В гражданском праве, в отличие от права уголовного, виновность правонарушителя предполагается: каждый совершивший объективно противоправное действие предполагается виновным до тех пор, пока не будет доказано противное. Этот принцип действует и применяется как в области договорной, так и в области внедоговорной ответственности. Для договорных отношений он формулируется ст. 118 ГК, соответственно которой должник освобождается от ответственности за неисполнение договора, «если докажет, что невозможность исполнения обусловлена обстоятельством, которого он не мог предотвратить». Аналогичное правило для деликтной ответственности установлено ст. 403 ГК, по которой причинитель вреда может освободить себя от ответственности, «если докажет, что не мог предотвратить вред». В обеих приведенных нормах категория вины употребляется в негативном смысле («не мог предотвратить»). Но это не меняет существа дела. Существо же заключается в том, что гражданско-правовая ответственность, как правило, наступает лишь при наличии вины, но в то же время виновность правонарушителя презюмируется, предполагается.

Вопрос о значении презумпции вины, установленной в советском гражданском праве, как и более общий вопрос о значении всяких известных нашему праву презумпций, представляется чрезвычайно сложным. Значение презумпций не может быть сведено только к тому, что ими определяется возложение бремени доказывания на соответствующую сторону, поскольку советский суд активен и не может основывать свое решение лишь на недоказанности факта, на который ссылается участник процесса. Значение презумпций не может быть сведено и к тому, что они выступают в качестве основания судебного решения в случаях, когда их не удалось ни доказать, ни опровергнуть.

«Одну из основных задач советского судебного процесса…», указывает А. Я. Вышинский, составляет «установление материальной истины…»[352] «Советское право отвергает формально-юридический метод как ненаучный и вредный, как затрудняющий или вовсе исключающий возможность установления истины в процессе, той истины, которая является основной целью всей судебной процедуры. Советский суд стремится к установлению материальной истины или, иначе говоря, подлинной правды. В силу этого советский суд при разрешении, например, гражданских дел действует не только на основании данных, представленных сторонами, и не только с точки зрения внешнего соответствия их требованиям закона, но обязательно вникая в подлинное существо тех или иных правоотношений».[353]